# Судный день

Александр Степанович Ольбик

"Все непрочно - и частное и общественное; судьба городов, как судьба людей, вертится колесом. Среди полного спокойствия встает ужас; нигде нет причин для смятенья - а беды налетают, откуда мы их меньше всего ждем..." Сенека

СУДНЫЙ ДЕНЬ


ФЭНТЕЗИ, ДЕТЕКТИВ


"...И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время. И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых я сотворил, от человека до скотов и гадов и птиц небесных истреблю, ибо я раскаялся, что создал их".

И свершился Ноев потоп, изничтоживший все живое на земле, а после него: "...сказал Господь в сердце своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого - зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как я сделал. Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся..."


КНИГА ПЕРВАЯ


Глава первая


Казимир Позументов - своего рода белая ворона среди заключенных по причине того, что, во-первых, попал за решётку уже в почтенном возрасте и, во-вторых, по редчайшей статье: за многократные попытки открытых, демонстративных, хищений произведений искусства из музеев. Почти во всех протоколах допроса Позументова повторялась одна и та же фраза: "Похищал картины не по злому умыслу, а исключительно из принципиальных эстетических соображений". И также "без злого умысла", а превеликой любви ради, занимался коллекционированием редких полотен, среди которых однажды оказалось украденное из очень солидного музея полотно Кустодиева. Однако все это случилось позже, а на первых порах его злонамеренной деятельности основным воспитательным объектом для него была психушка, порог которой он переступал не один и не два раза...

В один прекрасный день коллекционер-художник Позументов объявил, что ему открылась причина несчастий, которые свалились на Землю в ХХ веке. В том числе и грядущей гибели всей Солнечной системы. А кто виноват? Ну, ясно же, Казик Малевич, однажды высокомерно заявивший: "Полночь искусства пробила, супрематизм сжимает всю живопись в черный квадрат на белом холсте". А если он сжимает всю живопись, что же тогда остается? Значит, он сжимает всю видимую и осязаемую часть мира? А как же иначе - если слово произнесено, то где-то и кем-то оно должно быть принято к исполнению...

Однако, попав за решетку, о своих глубоких умозаключениях Позументов старался не распространяться. Говорил о вещах нейтральных, полагая, что еще не поздно просветить заблудшие и закосневшие в моральном падении души товарищей по несчастью. И за это, видимо, прозванный Маэстро.

Кто бы, например, без него в зоне узнал про то, кто такой "Великий мастурбатор" (картина Сальвадора Дали) и чем отличается "голубой" Пикассо от "розового"? И какому художнику принадлежала идея расколоть альпинистским ледорубом череп некогда могущественного теоретика коммунистической идеи Бронштейна тире Троцкого? Но, как известно, судьба играет человеками: именно она свела старого, немного сумасшедшего, вора-коллекционера с молодым вором-домушником Нуарбом. Все произошло как бы само собой: Нуарб уступил Позументову свое спальное место внизу, а его шконку, которая была на "втором этаже" занял сам.

Часами Позументов рассказывал о людях, которые творили нетленные красоты, о диких судьбах живописцев, если не спившихся, то впавших в идиотизм. Как-то Позументов начертал кайлом на земле имя художника - "Рублев", чему Нуарб несказанно удивился и даже высказал здравую мысль, что человек с такой фамилией, наверное, купается в деньгах. Ах, уже давно помер? Жаль чувака, мог бы еще покоптить этот свет.

Однажды Маэстро дал ему почитать "Мастера и Маргариту", и как бы между прочим заметил, что-де к дому на Большой Садовой, в котором развиваются бесовские события, он, Казимир Позументов, тоже имеет отношение. "Но учти, - предупредил Нуарба Маэстро, - в книге полно нечистого, не принимай все близко к сердцу, а не то..." Но что крылось за недосказанным "а не то", Нуарб тогда уточнять не стал. Однако книжку прочитал, но она показалась ему неинтересной и на вопрос Позументова "Как тебе эта история?" ответил пожатием плеч и невнятным: "А я не все понял. Такую заумь надо читать раз десять..." - "Ну так и читай, пока не разберешься что к чему", - наставительно изрек тогда Позументов.

И вот, в один из вечеров, когда за окном гудела сибирская вьюга, когда весь барак, прокаленный тремя вечно гудящими чугунками, сонно притих, Позументов монотонным гундосым фальцетом начал рассказывать свои истории. Слушали, затаив дыхание. Даже Венька Копылов, самый интеллектуальный в бараке зек, год назад снявший по интернету с чужих счетов полмиллиона долларов, слушал рассказчика, раскрыв рот. Внимать же было чему, но Позументов плел слова негромко и неспешно, и потому приходилось все время быть настороже, чтобы не пропустить захватывающие подробности очередной истории. Особенно всех заинтриговал рассказ о похищении из Лувра "Моны Лизы". В общем-то глупая история... Еще за год до кражи века директор музея Теофиль Омоль тридцать три раза подряд поклялся на Библии, что, дескать, покушение на эту картину никогда, ни при какой погоде не состоится и легче, мол, ворам снять с собора Парижской Богоматери все шпили и розетки или утащить Эйфелеву башню, нежели кому-то удастся умыкнуть Джоконду... Здесь Казимир Карлович сделал долгую паузу, в течение которой успел серебряной гильотинкой откусить от сигары ее конический кончик, прикурить от золотой с роскошной инкрустацией зажигалки и дважды затянуться. В бараке, пропахшем потом, нестиранными портянками, повеяло сигарным духом.

Между тем, к зекам присоединился еще один слушатель - дежурный по отряду старлей Ивашкин. На лице его появилось не свойственное ему выражение почти детского любопытства, смешанное с навечно застывшей на нем подозрительностью.

- Так что же, в конце концов, эту гребаную Мону спиз... то есть я хотел сказать, увёл, или тут какой-то другой расклад? - заинтересовался любознательный старлей.

Маэстро, не обратив внимания на нетерпение Ивашкина, продолжил рассказ.

- Все произошло вопреки самоуверенным заверениям Теофиля. "Мону Лизу" совершенно наглым образом украл из музея обыкновенный маляр по имени Перруджио. Взял, прохвост, сапожничий резак, одним махом прошелся по периметру полотна и, обмотав им свое грешное итальянское тулово, надел поверх холста заляпанный краской халат и преспокойно вышел из Лувра. - Позументов снова умолк, заполняя паузу ароматной затяжкой. - Два года полиция Франции, сбившись с ног, носились по стране, вынюхивая и выведывая следы "Моны Лизы". Но случилось так, что первыми напали на ее след не французские ищейки, а их соседи - итальянцы. И в 1913 году Перруджио сцапали. Два года этот недоумок прятал "Мадонну" в своей грязной конуре под кроватью. Однако, когда его брали, он заявил, что картину вовсе не спер, а, исполняя патриотический долг, вернул ее законному хозяину, то есть итальянскому народу. Так сказать, в виде компенсации за мародерства Наполеона.

В этом месте своего повествования Позументов тяжело вздохнул.

- Впрочем, мир полон парадоксов, - продолжал свой рассказ Маэстро. - На место, где находилась украденная "Мона Лиза", приходило в десятки раз больше зрителей, чем тогда, когда она там висела. Пустое место зевакам было интереснее натурального шедевра. О, люди, жалкое отребье...

- Маэстро, а кто самый, самый из воровского рода по кражам картин? Или все делалось колхозом? - спросил Остап Приживальский. Его поддержали другие зеки.

- Здесь вам не курсы повышения квалификации, - одернул любопытных старлей. - А ты, Маэстро, не идеализируй воров, эта мразь должна сидеть на нарах!

Поднялся протестный шумок, кто-то смачно отхаркнулся и так же смачно плюнул на пол, едва не угодив мокротой на начищенный до глянца хромовый сапог старлея.

- Из песни слова не выкинешь, - еще больше сосредоточившись, ответил Позументов. - Но, я так полагаю, если есть вопросы, то на них должны быть и ответы. Или я не прав?

И хор уголовных мальчиков прорычал:

- Маэстро прав, сто раз подряд прав! Да здравствует свобода слова!

- Ладно, Позументов, трави дальше, - смилостивился старлей, ибо ему самому невтерпёж было послушать и узнать имя самого выдающегося картинного вора.

Но у Позументова настроение уже сбилось, тем более, что в дальнем углу казармы женоубийца и туберкулезник Вася Клочков, под гитару, канючил песню позапрошлого века: "Если в сердце сомненье вкрадется, что красавица мне не верна, в наказанье весь мир содрогнется, ужаснется и сам сатана..."

- Хлопцы, вы все равно не запомните имя этого мерзавца. Ладно трещать-то, небось не на сходке... Слушай сюда, звали того француза Стефан Брайтвизер. Повторяю для тупых еще раз и по слогам - Сте-фан Брайт-ви-зер. Профи высшего класса! С 1995 по 2001 год этот парень увел из музеев и частных коллекций произведений искусства общей стоимостью... Минуточку, сейчас припомню... Слабонервных прошу отойти. Так вот, похищенные им картины оценивались в один миллиард доллáров! Мил-ли-ард!!! Вы только подумайте своими котелками!

Старлей аж присвистнул, сдвинув на глаза фуражку: "Так это же столетний бюджет всей нашей пенитенциарной системы!"

- А картины нашли? - спросил Нуарб.

- Все, что этот Стефан стащил, он хранил в доме матери. - Маэстро зевнул, он устал от затянувшегося повествования.

- И когда его арестовали, эта женщина в воспитательных целях и в больших сердцах шестьдесят картин порезала, облила краской и безнадежно изувечила, завершив свой творческий порыв с помощью топора и тяпки, которой окучивала грядки клубники.

- Старая кошёлка, - резюмировал старлей. - Ее бы к нам на перевоспитание.

Один из зеков, низкорослый, с безнадежно узким лбом и откляченной губой поинтересовался:

- А почему размалеванная красками ветошь так дорого ценится? Лично у меня это не срастается... Ну, брикет золота, ну лопатник со штукой баксов... В крайнем случае, грабануть инкассаторскую машину, - я понимаю, это стоит того... А какая-то картина... - он пожал худыми плечами и полез в карман за куревом, - она мне даром не нужна, да и вешать некуда.

Позументов на эту реплику сразу не отреагировал, раздумывал. Сказать было что, только он не был уверен, что это кому-то пойдет на пользу.

"Тема вечная, - рассуждал про себя Позументов, - космическая и еще не до конца осознанная человечеством - что есть красота, из чего она состоит, на какие точки человеческой души и мозга воздействует? Почему красота всегда бесценна и почему люди от нее сходят с ума или же идут на жуткие преступления и огромные жертвы? Но, в общем, искусство - это... Как бы им поточнее и подоходчивее объяснить? Быть может, искусство - особая форма познания окружающего и дальнего, запредельного мира, где реальность сплавляется с метафизикой и где обыкновенный словесный ряд перестает быть главным человеческим промыслом. Образ, интуиция и еще три обязательные догмы: разнообразие, новизна, контрастность... Нет, это пустое, не этого они ждут от меня... Может, это какие-то проекции, эскизы, этюды бытия? И красота в искусстве, с точки зрения художника, не всегда красива, она бывает уродливой, но являет собой новую страницу познания..."

И несмотря на то, что разговоры его порядком утомили, а в груди стали все острее ощущаться аритмические толчки сердца, от продолжения разговора он не уклонился.

- Богатство, братцы, могущественно, но красота - всемогуща, - начал очередной свой монолог Позументов. - Но, как ни странно это звучит, красота не может обойтись без богатства, а богатство без красоты... Сейчас я постараюсь проверить свою память, - Позументов, закрыв глаза и сложив руки между колен, глубоко задумался. Затем, не поднимая век, заговорил: - Итак, предположим, что я уродлив, но я могу купить себе красивейшую женщину. Значит, я не уродлив, ибо действие уродства, его отпугивающая сила сводится на нет деньгами. Пусть я - по своей индивидуальности - хромой, но деньги добывают мне ноги, значит, я не хромой. Я плохой, нечестный, бессовестный, скудоумный человек, но деньги в почете, а значит, в почете их владелец. Деньги являются высшим благом, значит, хорош и их владелец. Пусть я скудоумен, но реальный ум всех вещей - это деньги, так как же может быть скудоумным их владелец?

И вдруг барак вздрогнул от зычного грубого окрика:

- Прекратить мутить воду! Деньги - это грязь, причина всех известных человечеству преступлений, - и все увидели заместителя начальника зоны по воспитательной работе майора Кривоедова. Он походил на бульдога - такая же рожа, кривые ноги и мощная с крутым выступом грудь. Он был в исподнем, в накинутой на плечи шинели и в домашних, с короткими голенищами валенках. На густых курчавых волосах блестели снежинки. - Старлей, мать твою, что это за е... й симпозиум среди ночи!? Чтоб завтра к девяти на моем столе был рапорт или пойдешь под трибунал за нарушение режима!

Старлей, видимо, желая реабилитироваться в глазах начальства, подошел к шконке, на которой сидел Позументов, и застыл перед ним истуканом с острова Пасхи.

- Да ладно, будет вам яриться, поговорили о возвышенном, что тут такого, - Казимир Карлович откинул угол одеяла и собрался, было, лечь, но старлей, ухватив его за рубашку, стащил со шконки на пол.

К счастью, Кривоедову, как наставнику зеков, такая не совсем педагогичная мера показалось неуместной, и он поспешил на выручку заключенному, да второпях оступился - с ноги слетел валенок.

Барак загоготал, но через минуту вдруг оценив ситуацию, замороженно примолк. Нуарб с помощью двух зеков помог Позументову подняться и усадил его на койку. Подсуетился и старлей: подхватив с пола начальственный валенок, он, униженно опустившись на колено, стал натягивать его на босую с большими желтыми ногтями ногу начальника. А тот, то ли почувствовал себя побитым шелудивым псом, что, впрочем, маловероятно, то ли испугался наступившего после гогота гробового молчания, ни слова не говоря потащился на выход. Старлей же, этот красноперый хмырь, вдруг возомнил себя Цицероном, и, приняв соответствующую позу, разразился речугой. Всех мутило, все чего-то ждали, а в барак уже ввалилась свора волкодавов в камуфляже с дубиналами на взводе. А старлея, между тем, понесло:

- Что тут за разговорчики! Сначала откровенная пропаганда преступлений, целое наставление, как надо и у кого можно украсть... И это в лагере для особо опасных преступников! А затем - растлевающие речи о силе и влиянии денег. Это же надо - до какой степени докатились, что урод может стать красавцем, если у него в кармане завелось несколько у. е. Блядство, а не искусство!.. Не позволю! Зачинщика беспорядков Позументова взять под охрану и посадить на три дня в карцер. А этому, - жест в сторону Нуарба, - за его пособничество тлетворному влиянию на личный состав, десять нарядов вне очереди, пусть пикадор чистит клозеты и драет унитазы!

Но тут вновь раздался тихий и достаточно противный голос Позументова.

- Старлей, я вот недавно слышал, как ты насвистывал мелодию песни "Широка страна моя родная"...

- Ну, допустим, что тут такого? - старлей орясиной застыл от столь неожиданного вопроса.

- Значит, все еще любишь советскую родину и власть советскую?

- Потому что я не предатель, для меня как был СССР, так со мной и умрет.

- А раз любишь СССР, то должен знать и любить классиков, которые проповедовали советскую власть.

- С этим я как-нибудь разберусь без тебя, старый пень!

- И в сторону стоящих у стены волкодавов: - Прапорщик Иванов, берите его за хомолок и тащите отсюда.

- Не спешите! Еще одну минуту, - поднял сухую руку Позументов. - Последнее слово - хотя бы из-за моего преклонного возраста... Ты, старлей, должен знать, что все, что я говорил о деньгах, и что по-твоему является большой крамолой, сказал полтора века назад твой любимый Карл Маркс... Или ты находишься в такой степени морального разложения, что уже и первоисточникам не веришь?

Зеки, доселе стоявшие безучастно, хотя и со сжатыми кулаками и скулами, на которых до предела были взведены желваки, дружно придвинулись к кровати Позументова. Кто-то вполголоса сказал: "Маэстро не отдавать". И, возможно, старлей, до ушей которого дошла эта фраза и которому во сне и наяву грезились кровавые бунты зеков, правильно сориентировался и решил особо на рожон не лезть. А чтобы не потерять и без того отсутствующее лицо, спросил, обращаясь к Позументову:

- А чем докажешь, старая головешка, что это говорил товарищ Карл Маркс?

- Полное собрание сочинений, том 5, стр. 32, третий абзац снизу. "Экономические и философские рукописи 1844 года".

Для старлея это был настоящий цугцванг. Хищное и, возможно, неисправимо испорченное нутро его подсказывало, что подошел тот самый момент, когда надо спешно ретироваться. Надвинув на глаза фуражку, поправив портупею с пустой кобурой, он развернулся и направился к выходу.

Когда старлей и охрана удалились, нарочито грубо стуча сапогами, к Позументову подошли зеки, и каждый пытался что-то ему сделать такое, что утвердило бы старика в непоколебимости чувства локтя. Нуарб принес кипятку и, высыпав в алюминиевую кружку полпачки цейлонского, накрыл ее шапкой, чтобы чай как следует натянулся. Остап притащил завернутый в марлю кусок украинского сала, другие зеки просто обступили кровать и, нещадно чадя сигаретами, тихо переговаривались, как будто ничего не произошло. Видимо, в их понимании, это была моральная поддержка Маэстро.

Тяжело было Позументову, но и хорошо, словно солнце взошло. Эти серые, казалось бы, одинаково безликие фигуры, были ему до крайности симпатичны, а все разговоры о картинах и прочих возвышенных темах отошли далеко на задний план. Торжествовала голая проза жизни, которая иногда бывает слаще и упоительнее многих поэтических саг...


Глава вторая


Нервотрепка давала о себе знать - затомило сердце, тупая боль осадила затылок. Накинув на плечи бушлат, Позументов вышел на крыльцо схватить свежего воздуха. Взял в горсть снежка и - под воротник его, на пульсирующую аорту, другую порцию - на затылок, где тоже давило и стучало, как молотком по наковальне, видно опять подскочило давление. Прислонившись к дверному косяку, он вглядывался в снежную замять, но та была настолько плотной, что свет прожекторов сторожевой вышки с трудом через нее пробивался. В такие ночи и в такую погоду самое время подаваться в бега...

К Позументову подошел Нуарб и спросил, чем может помочь и даже куда-то сбегал, вернувшись с таблеткой валидола. Когда стало легче дышать и ломящая боль в затылке отступила, Маэстро вернулся в помещение и, к удивлению своему, увидел почти всех зеков все так же роящимися у его шконки. Он мог бы поклясться, что их глаза светились участливым светом. А ночью, когда за стенами улеглась вьюга, и лишь храп сокамерников тревожил тишину, ему приснилось, что он возле какого-то деревенского дома входит в самую гущу цветущей сирени. Махровый, пышный, благоухающий кокон, из которого нет выхода.

Утреннее просыпание в заключении - это адские ощущения. Тотальная казенщина, выстуженный за ночь барак, ор контролеров, матюки зеков и вонючая пелена дыма от дешевого табака, и, если судить по зловонным ароматам, с некоторой примесью анаши. Потом жалкая трапеза, опустевший барак, когда все заключенные уже разошлись по работам. Без его, Позументова, участия, так как по возрасту и состоянию здоровья он признан непригодным для физического труда.

Но бездельем не маялся. Убирал барак, чистил туалеты, а закончив работу, брал краски, которые ему вместе с сигарами постоянно присылали из Москвы коллеги, и шел с этюдником в дальний конец зоны, почти под самую крайнюю сторожевую вышку, и, если не падал снег и небо было ясное, писал то, что видел. А видел он немного, только то, что можно увидеть внутри пространства, огороженного высоким забором, по хребтине которого курчавятся заиндевелые кольца колючей проволоки. Но чаще всего на его этюдах ни вышек, ни стены, ни колючей проволоки не было, а были очаровательные уголки Крыма, самшитовые рощицы Кавказа и буйство самых фантастических цветов. Иногда пейзажи сменялись натюрмортами с плодами знойных тропиков, где он отродясь не бывал. А когда наваливалась непогода, оставался в бараке и писал копии картин из альбома классической живописи, и получалось это настолько убедительно, что однажды приехавшие в колонию журналисты, художнии и еще какие-то деятели, по подсказке Кривоедова, пришли к Позументову, чтобы взглянуть на творения "чудаковатого старика-зека". Он им показал копии с Рубенса, с картины Куинджи "Лунная ночь над Днепром", и один нервный тип из делегации от умиления даже прослезился. Такие копии были во всех квартирах и кабинетах командного и среднего офицерского состава лагеря. За эти "подарки" ему отпускались кое-какие грехи. Он даже имел небольшие преференции, распространяющиеся на посылки, телефонные разговоры и другие послабления.

Кроме всего прочего, в лагере он был известен как экстрасенс. Руками вытворял настоящие чудеса. Спасал от депрессии, а дочь начальника лагеря, у которой была хроническая астма, несколько раз вытаскивал почти с того света. Но что удивительно, исцеляя многих, он был бессилен против своих болячек.

Однажды, когда менялась погода, и сердце заметно пошаливало, он остался в бараке и при тусклом свете двадцативаттных лампочек принялся что-то изображать на незагрунтованом куске фанеры. Писалось как никогда быстро и вдохновенно. В итоге получился работяга в валенках, телогрейке, в шапке-ушанке, одно ухо которой завернуто наверх, а другое, с тесемкой, болтается у щеки; в руках человека - кувалда, которой он замахивается, чтобы вбить в шпалу очередной костыль. Рельсы обсыпаны инеем, а насыпь покрыта голубыми сугробами, с пятнами подтаявшего снега и пролитой солярки... В снегу чернеют разбросанные старые шпалы. Не самый веселый пейзаж, но вот лицо... В глазах работяги - хищный отблеск, словно человек совершает не трудовой акт, а пытается одним мощным, грозным замахом свалить какое-то представшее перед ним могучее чудовище.

И когда районная газета написала об этой картине и ее талантливом, "без вины виноватом", живописце, отбывающем четвертый год заключения, на имя начальника лагеря посыпались письма - дескать, не пора ли пересмотреть дело Позументова, ибо на воле художник принесет гораздо больше пользы, чем за колючкой?

В один из февральских дней, когда всех увели на работу - прокладывать железнодорожную ветку на золотой прииск, - и первые предвесенние лучи пробились в окна барака, в душе Позументова началась такая буря, что хоть вешайся. Вспомнилось былое, дочь, сыну которой уже стукнуло семнадцать, его фотография всегда лежала в его тумбочке... О зяте-нацмене, который однажды, бросив семью, навсегда скрылся в голубых далях родного Кавказа, старался не думать... Вспоминал свою первую жену, тоже страдавшую охотой к перемене мест и однажды упорхнувшую в другую жизнь. Его будоражила тоска по прошлому, пролетевшему большой быстрой птицей, возврата к которому нет, и уже никогда не будет. Душевная маята, хуже самой злой изжоги, и, чтобы спастись от нее, он на крышке посылочного ящика - дочь недавно прислала ему новые краски - принялся что-то изображать.

Сначала нарисовал роскошный куст сирени, но что-то в ней показалось фальшивым, и он, замалевав ее свинцовыми белилами, вдруг изобразил восьмиконечную звезду, что его удивило и раздосадовало. Ибо еще никогда он этого не делал. С непонятным раздражением покрыл звезду светлой лазурью, а сам вышел на улицу - охладить начинавший наливаться свинцом затылок. Вернувшись, взял на кисть немного газовой сажи и провел по толстому сырому картону черную линию, затем еще одну, вторую, третью... Получился квадрат. Траурная окантовка... Внутри написал готическим шрифтом: "И сказал Бог: да будет свет". Отступил на шаг, вгляделся и не нашел изъяна. Логично, созвучно душевному настроению: хоть и февраль, но до весны уже рукой подать. А что за ней - то же самое, что двигало им целых четыре года? Но продолжение всего этого кошмара невозможно. Всему должен быть предел. Через минуту-другую в нем произошел мировоззренческий взрыв: он ощутил полный тупик, из которого нет даже возврата. И ни в чем нет смысла. Его рука самопроизвольно, механическими движениями стала пластать на картоне мазок за мазком, пока не проявился квадрат беспросветно черного цвета. В итоге получилась космическая ночь в самом центре черной дыры. Ночь в ночи. Тьма во тьме. Душа разрывалась и рыдала, но из глаз Позументова не сорвалось ни единой дождинки, только щеки его еще глубже запали, а сухость во рту - под языком, в гортани и на зубах - грозила превратиться в раскаленный окатыш.

Попив воды, он улегся на кровать, закрыл глаза и попытался умереть. Он хотел сделать это прежде, чем обитатели барака вернуться с работы. Картонку с черным квадратом он поставил на тумбочку, и в скудном электрическом свете она гляделась совсем неплохо, во всяком случае, нейтрально успокоительно, не навязчиво и абсолютно отстраненно от жизни.

Но умереть Позументов не успел: дверь вдруг шумно распахнулась, и вслед за морозными клубами в барак ввалились Кривоедов и старлей. На обоих были белые полушубки, перетянутые ремнями и валенки, подбитые лосиной кожей. Раздался так хорошо знакомый зычный, с площадными нотками, голос Кривоедова:

- Гражданин Позументов, с тебя, старый черт, причитается! Дрыхнешь? - подошедший бесцеремонно бросил на грудь лежащему Позументову лист официальной бумаги. - Хватит сачка давить, люди вгибывают, а ты устроил тут себе санаторий, - и Кривоедов уселся в ногах художника, чего раньше никогда и не мыслил себе позволить. С шумом извлек из полушубка пачку "Беломора", продул мундштук папиросы и стал прикуривать.

Позументов взял бумагу и взглянул на нее, но без очков это было бесполезное занятие.

- Что это? - спросил он, приподнимаясь с подушки. И вопросительный взгляд на заместителя начальника. Тот откликнулся, и неожиданно вполне по-человечески, без рыка и крика.

- Тебе, Маэстро, выпала лотерея... Тебя сам президент помиловал, причем, возможно, с полной реабилитацией. Поэтому давай заделай нам на радостях гопак и к завтрашнему утру будь готов к отправке. - И - о, чудо! - Кривоедов впервые улыбнулся, обнажив линейку безукоризненно белых, по-волчьи крупных зубов. И даже рукой потормошил ноги Позументова.

А Позументов, который минуту назад пытался добровольно отправиться к праотцам, от полученного известия и впрямь стал загибаться. Лицо слиняло до портяночного цвета, зрачки помутнели, перед глазами всё поплыло, и он почти потерял сознание. Пока вызывали фельдшера, делали укол, прошло немало времени. Начало смеркаться, в барак ввалилась рабочая смена, и подняла такой гвалт, что Кривоедову пришлось применить власть: он выхватил из кобуры пистолет и трижды выстрелил в потолок.

- Вы мне тут, балахвосты, всю симфонию испоганили, - заорал он, потрясая "Макаровым", - к человеку пришла свобода, а вы тут устроили птичий базар. Хотелось все по-людски, торжественно, так нет же, суки уголовные, берут на прихват...

В мгновение, вдруг, над всем базаром простерлась такая тишина, что, наверное, все услышали, как ураганно бьется сердце Маэстро.

- Гражданин начальник, - обратился к майору Нуарб, - от радости люди умирают чаще, чем от горя... - И к Позументову: - Счас, Казимир Карлович, потерпи, сгоношу чаек и, гарантирую тебе - оклемаешься. Можно прочесть? - это уже вопрос к начальству. Он взял официальную бумагу и начал вслух читать: - По представлению комиссии по помилованию при президенте Российской Федерации, президент В. В. Светлов подписал Указ о помиловании гражданина РФ Позументова Казимира Карловича, который вступает в законную силу после публикации в "Российской газете". Генеральная прокуратура начала проверку уголовного дела Позументова К. К. на предмет его полной реабилитации в соответствии с такой-то статьей уголовного кодекса РФ".

- Ну, Маэстро, теперь веришь? - спросил со смешком Кривоедов и хлопнул Позументова по острому колену. - Держись, а за вчерашнее извини. Не разобрались, а потому извини... Ну что, старлей, отдавай команду нашей поварихе, пусть на ужин сегодня замастырит кнедлики или люля-кебаб. Да салатик, желательно зеленый, овощей пусть возьмет из моего резерва... Проводы должны быть на высоте. Как считаешь, Маэстро?

А Маэстро, скосив повлажневший взгляд на тумбочку, где лежал никем незамеченный "Черный квадрат", внутренне дивился: как быстро меняются обстоятельства - только что рядом была бабулька с косой, и вдруг на тебе - иди на все четыре стороны... Но будучи человеком воспитанным, он не проигнорировал несколько наигранный, а потому и не лишенный лицемерных ноток тон начальства. И не показал вида, что ему противно одно его присутствие в столь торжественную минуту, а потому ответил сдержанно, не теряя достоинства.

- Спасибо всем за такое известие. А насчет кнедликов... это, гражданин начальник, лишнее, у меня язва, да и ненужные вам хлопоты... Я с ребятами отмечусь здесь.

- Ладно, Маэстро, делай, как считаешь нужным, но завтра к девяти часам будь готов, как говорится, с вещами на выход. Я распоряжусь, чтобы сюда доставили хорошую пайку, но предупреждаю - спиртного ни грамма, а то ведь вся хорошая погода может вмиг испортиться... Надеюсь, кумекаешь, о чем речь?

Полушубки поднялись, и совсем не по-строевому вышагивая в валенках, покинули казарму.

После укола и крепкого чая Казимир Карлович действительно начал оклемываться. Он сел на кровать и, водрузив на нос очки, стал изучать документ. И по мере того, как взгляд его продвигался по строчкам, из глаз рваными струйками потекла предательская влага. Она вливалась в глубокие морщины и, добежав до подбородка, каплями срывалась с него на бумагу, которая в его руках заметно подрагивала.

Кривоедов сдержал слово и к ужину двое вольняшек принесли в барак большой таз нашинкованной белокочанной капусты, винегрет и салат из крупно нарезанных зеленых огурцов, помидоров голландского разлива и колечек синего лука... Немного позже была доставлена кастрюля с дымящимися кусками лосиного мяса - результат охотничьего азарта Кривоедова.

Стол соорудили на одной из кроватей, с которой скинули тряпки. Застелили ее листами фанеры, и начали выставлять принесенную начальством снедь. Когда зеки, истомившиеся ожиданием, окружили кровать, из-за их спин вдруг, как джин из бутылки, явился на удивление бесшумный старлей и, ни слова не говоря, водрузил на импровизированный стол двухлитровую бутыль с самодельным ежевичным вином.

- Только, Маэстро, без хамства, - предупредил старлей, и так же тихой тенью исчез.

- А вдруг, это подстава, провокация? - вдруг засомневался Остап, на что кто-то из сзади стоящих отвесил ему незлой подзатыльник.

- А нам один хрен, что подстава, что ее нет, а за Маэстро можно и в шизо посидеть.

Но когда застолье кончилось, а прошло оно на одном невольничьем дыхании, с зубоскальством и бородатыми анекдотами, и когда все разошлись по своим шконкам, и когда уже две первые, близко склонившиеся к вышкам звезды отпустили свои зеленые лучики в межзвездное пространство, произошло то, чего Позументов больше всего боялся. А боялся он непредвиденного случая, который во все времена круто меняет судьбы не только людей, но и городов, государств и всего космического миропорядка. В том углу, где стояла койка женоубийцы Васи Клочкова, вдруг раздался душераздирающий вой. Словно кому-то тисками защемили детородный орган. И в миг в бараке начался страшный переполох и крики: "У нас жмурик! Клочков, сука, себя порешил!" Затем другой вопль: "Маэстро, тут загибон идет, гони сюда!"

Позументов понял, что его завтрашнее путешествие домой может быть отменено и, глотая натекшую под язык горькую слюну, поспешил туда, куда уже прошерстили Кривоедов со всей своей лагерной свитой, врач, вольняшки с носилками. Да бесполезно было спешить, - все уже было кончено.

Компанию Маэстро составил Нуарб, со сна еще не врубившийся в серую реальность, а потому бестолково приговаривающий: "Таких пикадоров надо еще до рождения мочить, это какую же подлянку он тебе, Карлович, сыграл..."

Но их к месту самоубийства даже не подпустили. Подошедший Остап Приживальский с невозмутимым видом возвестил: "Крышкой от шпрот сделал себе харакири... Конечно, мразь был этот Клочков, но за этот поступок заслужил хоть какое-то уважение. Не хер коптить небо после того, что сотворил с бабой. Может, она и последняя проблядь, так беги, а не удавливай собственным галстуком..."

Когда труп Клочкова унесли, Кривоедов подошел к стоящему у окна Позументову, наблюдавшему за воронами, не поделившими какой-то добычи. И в последнем мерзавце, бывает, просыпается росток сострадания. Пророс он видимо, и в майоре. Заметно волнуясь, он вдруг заговорил:

- Ты знаешь, Маэстро, я сегодня не мог заснуть, все о тебе думал... Вечером прочитал твое дело да плюс бумагу, которая из Москвы для служебного пользования и понял... Ни за понюшку сидишь... А это ЧП пусть тебя не беспокоит, мужик от непонятки самого себя положил, туда ему и дорога... Не сегодня так завтра, все равно случилось бы, он не первый и не последний. - Кривоедов постучал мундштуком папиросы о подоконник, закурил свой "Беломор", и довольно твердым, неожиданно проникновенным голосом изрек то, чего от него Позументов и во сне не ожидал бы услышать. - Казимир Карлович, ты меня прости, я ведь тоже виноват, что ты тут за так парился... Ты пойми, у меня две тысячи гавриков и в судьбу каждого не вникнешь... Да я и не суд, моё дело сторожить, а не судить. Как человек, я тебе очень сочувствую. Но одно обстоятельство в твоем деле меня не на шутку заинтриговало. Я человек неверующий, а значит и не суеверный, но когда я читал твои показания о какой-то роковой взаимозависимости Солнечной системы и "Черного квадрата", меня, признаюсь, оторопь охватила... Ты же от этого не отрекся, значит, ты не излечился от своего бреда, и должен находиться в сумасшедшем доме. А тебя вдруг признают вполне дееспособным, с какими-то мизерными психическими отклонениями и сажают в "здоровую тюрьму". По явно сфабрикованному делу - спекуляция ворованными произведениями искусства... Ты же коллекционер и продавал не чужие картины, а свои, так в чем же спекуляция? А то, что купил краденное, так не твоя вина.

- Вот именно - сфабриковали... Но боюсь, майор, если я сейчас тебе скажу то, что я тогда говорил журналистам, врачам и даже физикам, которые занимаются квантовой теорией, ты тоже скажешь, что я шиза и разговора не получится... Впрочем, мы, кажется, уже поговорили.

- Странно, - раздумчиво сказал майор и приложил ладонь, к схваченному изморозью окну. - А при чем тут художник Малевич? Если честно, я о таком даже не слыхал, а вот о "Черном квадрате" где-то читал...

- Вообще-то "квадратов" несколько, есть еще квадраты красный и белый, но это дела не меняет. - Маэстро на мгновение задумался. - Речь идет о самом первом квадрате, написанным в 1913 году... Кстати, как мне рассказывал отец, первоначально эта картина называлась не квадратом, а "четырехугольником". Это потом Малевич ее зашифровал "ЧК", что могло означать, как "чрезвычайная комиссия", то есть ВЧК. И я, когда попал сюда, в лагерь, дал себе зарок ни словом, ни намеком об этом "Квадрате" не вспоминать... Одно дело, когда "бредишь" на свободе, совсем другое - в лагере, среди неоднозначного контингента. Это могут подтвердить все, с кем я сидел. Да, я рассказывал об искусстве вообще, о художниках, кражах картин, о чем вы знаете и за что задали мне взбучку, а вот о "Черном квадрате" - ни слова, ни полслова... - Позументов осекся, словно что-то потерял, но вопросительный взгляд майора как бы подтолкнул его продолжить разговор. - Но вчера неожиданно все изменилось, не только в мыслях, но и в ощущениях, и я вновь вернулся к этой теме... Словно, меня кто-то сзади подтолкнул... Как бы напомнил, что угроза не миновала, а наоборот - нарастает, а я бездействую.

- Ага, ясно, - у майора вдруг пропал в глазах интерес к собеседнику, а про себя он подумал: "Ну, чистый шиза. А я-то, рассупонился, подумал, что без вины виноватый... Чистый маньяк, но разговор с ним надо кончать все же без грубости. С больными нужно поделикатнее... И без того мужик обижен судьбой..." И майор нейтрально произнес: - Ты, Маэстро, не расстраивайся, спокойно поезжай в Москву, оформи пенсию, а когда получишь реабилитацию, тебе, возможно, вернут конфискованные картины.

- Нечего возвращать, все было распродано в первый же год на аукционе, уплыло в чужие руки и по дешевке.

- Ну, ничего страшного, может, тебе без картин, без этого коллекционистского ажиотажа даже спокойнее будет. Годы как птицы, ты же понимаешь, о чем я...

К ним подошел старлей и взглядом дал майору понять, что к нему есть разговор. В лагере офицерам не принято вести беседы в присутствии зеков.

- Извини, Маэстро, дела, - и майор, погасив в стоящей на подоконнике консервной банке папиросу, отошел со старлеем в сторону.

- Товарищ майор, в лагере что-то назревает, зеки кучкуются, ощущается какой-то нехороший накал настроений. Я отдал распоряжениям нашим операм прокрутить ситуацию.

- А на чем основываются твои подозрения? - спросил майор.

- Пожалуй, ни на чем конкретном, на ощущениях... И не у меня одного, начальник второго отряда озабочен тем же... А разве вы, товарищ майор, ничего не чувствуете?

- Я чувствую, что все здесь помаленьку сходят с ума. Пошли в контору, соберем пятиминутку, обговорим ситуацию. - Майор кинул взгляд на стоящего по-прежнему у окна Позументова и широким шагом направился на выход. За ним, чуть отставая, шустрил старлей с не на шутку насупленными бровями и почему-то сжатыми кулаками.

А за окном, между тем, победу одержал старый, с потрепанными крыльями ворон: он изловчился и отнял у своего пернатого собрата добычу. Но когда с помощью лапы и черного клюва ее раскурочил, оказалось, что это всего-навсего кусочек фольги, занесенной в зону какими-то вольными ветрами... "Быть может, и у меня такая же пустая фольга", - подумал Позументов и отошел от окна.

Вечером у них с Нуарбом состоялся разговор. Они пили чай, и что-то в их настроении было уходящим. Да, собственно так и было, утром Казимир Карлович вылетит из ржавой клетки, оставляя после себя маяту лет и сирость прозябания.

- Когда ты освобождаешься? - спросил Позументов.

- В июле этого года.

- Прекрасно... А куда думаешь направиться?

- Пока не знаю, но скорее всего Москву не миновать... Там у меня пиковый интерес по имени Мария.

- Магдалина? Которая тебе не пишет?

- Ни единого отклика на мои триста посланий... Поеду, разберусь.

- Будешь в Москве, постарайся найти меня, вот мой адрес... - Маэстро протянул листок Нуарбу и тот сразу же его прочитал.

- Патриаршьи Пруды, Патриаршьи Пруды... Где я об этом читал? Улица Большая Садовая, дом 10... Вспомнил! - Нуарб хлопнул себя по лбу. - Это же Мастер и Маргарита... дом, в котором отстреливался кот Бегемот.

- Да, это так. Когда-то мой отец был очень дружен с Булгаковым, который с 1921-го по 23-й год снимал у нас квартиру... В его романе она проходит, как квартира 302-бис... Писатели так поступают часто - какую-то деталь берут из реальной жизни, вплетают в сюжет и это усиливает эффект восприятия... Но дело не в этом, надеюсь, у меня еще сохранились какие-то связи и, возможно, я помогу тебе с устройством.

- Спасибо, Казимир Карлович, за заботу, но обещать не могу. Во-первых, до звонка еще далеко, а во-вторых, жизнь так складывается, что не всегда приходится идти прямыми путями...

- А вот это зависит только от нас. В тебе живет инстинкт понимания живописи, прекрасного, ты восприимчив к возвышенному... Однажды я наблюдал, с каким интересом ты смотрел в альбоме на картины великих мастеров. Ты просто глазами пожирал их! А если бы ты увидел оригиналы... Это не поддается представлению. И заметь, каждое произведение искусства имеет свое эхо. Если оно возвышенное и доброе, то и эхо у него такое же... Темное и недоброе, наоборот, оборачивается для всех темнотой и разрушением... Впрочем, пока это трудно осознать, но не исключаю, что наступит момент, когда ты со всей очевидностью в этом убедишься.

- В третьем классе я занимался в кружке рисования и однажды на каком-то южном курорте заходил в музей, видел картины Айвазовского.

- Значит, это была Феодосия... В тумбочке возьмешь мой эскиз... "Черный квадрат"... Но я не хотел бы, чтобы памятью обо мне осталось это. Отнесешь его в котельную и бросишь в огонь, от греха подальше.

- С этим не будет проблем, только я не понимаю.

- И не надо, сделай, как говорю, это моя обязательная просьба...

Около десяти вечера заявился старлей и принес все документы и пропуск, помеченный завтрашним днем. Позументов держал его в руках и не испытывал абсолютно никаких эмоций. Характеристика положительная, справка об освобождении, денежный начет... Конечно, маловато, но на первое время хватит.

Потом было что-то вроде собрания. Зеки обступили Маэстро, и каждый пытался сказать ему что-то ободряющее. Остап попросил позвонить с воли матери, которая уже полгода не отвечает на его письма. Другой заключенный дал Позументову письмо для отправки в Генеральную прокуратуру, ибо, как ему кажется, все его обращения в нее где-то по дороге теряются... Обменялись адресами, телефонами, которых за давностью лет у многих просто уже не было... Пустой ритуал... Абсолютно пустой, ибо утром, когда с вещмешком, в бушлате и в шапке-ушанке, тесемки которой были завязаны под подбородком, поскольку лагерный градусник показывал ниже 30, Позументов прошел все процедуры на КПП и вышел во двор, где его ждал старенький с обледеневшим кузовом ЗИЛ, все и случилось.

С помощью Нуарба и Остапа он уже переваливался в кузов, когда неожиданно руки и ноги его обмякли, и поддерживающие его зэки вдруг невольно ощутили тяжесть неподатливого и, судя по всему, уже не управляемого сознанием тела. Они оттащили Маэстро от машины и положили на снег. Лицо Позументова был бледно, с желтыми разводами под глазами, дыхание стало прерывистым, а рот скрутила судорога. Он пытался что-то сказать, но ни Нуарб, ни Остап его не понимали и суетились в великой растерянности.

Прибежавшая фельдшерица, взглянув на бедолагу, покачала головой и велела нести его в санчасть. Пока ждали машину из районной больницы, пока делали электрокардиограмму, Позументов уже наполовину был труп.

Весть о его несостоявшемся освобождении разнеслась по лагерю, и вскоре у дверей санчасти появился вор в законе Зураб Сухумский, принесший швейцарское лекарство, которое ему передали с воли, когда он со стенокардией валялся на той же убогой койке, на которой сейчас доходил старый зек. Прибежали другие, всем хотелось поучаствовать, выразить сочувствие, но фельдшерица никого к больному не пустила и орала как сумасшедшая, как будто от ее крика больной мог вмиг поправиться. Пропустили к нему только Нуарба по причине общего койко-места и по просьбе самого Позументова. Он уже сипел, и Нуарб с большим трудом вникал в его речь.

- Не судьба... Закопают тут... Ты после отсидки поезжай в Москву, на мой адрес... - Силы покидали старого коллекционера, но, отдавая себе в этом ясный отчет, он ни голосом, ни выражением лица не проявлял страха. Наоборот, он был предельно сосредоточен, видимо, понимая, что каждое его слово может быть в этом мире последним... - Под каминной полкой, на которой сидел кот Бегемот... в печи, под левым крайним изразцом, найдешь тайничок, в нем дневник отца, кольцо и серьги моей мамы и... - У него кончались силы. - Ты меня слышишь?

- Маэстро, ты сам все это возьмешь, все будет хорошо... Тебя сейчас на вертолете доставят в райцентр.

- Мой центр здесь, и пусть меня похоронят на лагерном погосте, номер - на усмотрение администрации... Дневником можешь распоряжаться по своему усмотрению... можешь сжечь, но колечко с сережками отдай Зинаиде Васильевне Угрюмовой, мой ученице, она в Третьяковке работает... И найди моего внука, он учится... я забыл название... - он снова сбился с мысли, лицо его исказилось от боли, и он, чтобы не закричать, прикусил рукав куртки... - Мне нужен сотовый телефон... Если Зураб еще в приемной, попроси у него...

Зураб еще находился в приемной и рассказывал обступившим его зекам какую-то свою историю.

Он первым отреагировал на появление Нуарба:

- Ну, как Маэстро? Это лекарство когда-то меня вытащило с того света... Телефон просит? - и он протянул Нуарбу трубку сотового.

Когда Нуарб вложил мобильник в слабеющую руку Позументова, тот попросил оставить его. Нуарб с фельдшерицей вышли, и вскоре через дверь до Нуарба донесся слабеющий фальцет Позументова. А потом - протяжный стон, растаявший в молчание.

Вбежавший в палату Нуарб увидел закатившиеся под лоб глаза, повидавшие на своем веку бездну красоты... Они еще жили. Нуарб нагнулся и услышал сиплый, едва различимый голос: "Ты, сынок, должен довести мое дело конца... Когда выйдешь отсюда, тебя найдут мои люди и скажут, как действовать... Но ты можешь и отказаться... Это должно быть от сердца... Заработаешь честные деньги... А свои уркаганские делишки ты должен завязать... Ты понял?" И Нуарб в самое ухо Позументова ответил: "Понял, но как они меня найдут?" - "Найдут, они владеют информацией, которая... которая... Прости, я, кажется, отхожу..." - Рука Маэстро сильно сжалась и тут же ослабла, кисть отвалилась к стене, глаза на сведенном смертной судорогой лицо, смотрели куда-то за окно.

- Наш Маэстро умер, - сказал зекам Нуарб, когда вышел в приемный покой.

- Мы здесь все передохнем, по одному... За два дня - два жмурика... - пошел невнятный шепоток, и Нуарб почувствовал вдруг, как холодная, с длинным жалом змея вползает под его рубашку. Даже обстучал себя ладонями, но ощущение надвигающейся беды не проходило, а только усиливалось. Он выбежал на улицу и кинулся в барак, где взял из тумбочки "черный квадрат" и, спрятав его под фуфайку, вышел во двор и широким шагом направился в сторону дымящейся котельной. Там работали трое вольнонаемных, бывших сидельцев этого же исправительно-трудового учреждения. Они встретили Нуарба вопросом:

- Что ж ты, едрена пала, не уберег Маэстро?

Но он не ответил, прошел в конец помещения, где пахло горячим шлаком и было смрадно от табачного дыма, и остановился возле раскаленной печи, в которой бушевало пламя. Взял в руки прислоненную к бойлеру метлу, и ее черенком открыл раскаленную дверцу. Пахнуло нестерпимым жаром, и Нуарб, защитно подняв одну руку, другой бросил в топку то, что по последней просьбе Позументова должен был уничтожить. Огненный вихрь, похожий на протуберанец Солнца, словно водоворот, всосал "Квадрат" в свою глубину, и Нуарб, уверенный, что слово, данное Маэстро, сдержал, направился к выходу из кочегарки. Однако через некоторое время чувство выполненного долга в нем начало сменяться на, казалось бы, беспричинную, какую-то космическую тоску, предвещавшую тупик, из которого нет выхода.

Смерть Маэстро для него не стал трагедией, но на душе было печально. Это чувство напомнило ту неизбывную горечь, которую испытал в день отправки его в интернат... Мать тогда долго стояла за окном, пыталась улыбнуться, но из глаз катились и катились слезы, и она, закрыв лицо вязаной рукавичкой, побежала в сторону трамвайной остановки. Мальчик видел, как подошел красный вагон, как мать, оглянувшись и махнув, уже безадресно, рукой, втиснулась в него, и... Больше он никогда ее не видел... Интернат сменили пересыльные пункты, СИЗО, лагеря, но та картина прощания приходила к нему ночами, и каждый раз он заставлял себя досмотреть ее до конца, после чего, умаянный воспоминаниями, продолжал жить дальше. А в первом часу ночи началось такое... Разразился страшной силы ураган. Провода замкнулись, и искры от них грозным шлейфом протянулись к постройкам. Сначала заполыхал первый барак, тот, который находился рядом с домом администрации. По тревоге подняли лагерь и конвоиры вместе с офицерами стали налаживать тушение, однако вода в пожарных рукавах и гидрантах тут же замерзала, а везти ее из котельной было делом медленным и потому бесполезным. Вот первые языки пламени лизнули стены третьего барака, а за ним и того, в котором отсиживали свое Нуарб с Позументовым.

Бушующий снежный смерч в течение часа разнес огонь по всему, что могло гореть. Первой упала та вышка, с которой в прошлом году застрелили двух беглецов, перебиравшихся через стену - она рухнула, и сноп искр от нее поднялся до неба. Уже горели собачий питомник, все жилые и казенные помещения, когда над лагерем появился вертолет, на котором прилетело районное начальство. Но пилоты, не рассчитавшие маневр, попали в выгорающую зону, куда машина, заверченная огненным смерчом, буквально провалилась, и все, кто в ней находились, погибли.

А буря между тем набирала обороты, начался настоящий торнадо и, как потом напишут газеты, он имел чудовищную силу. Ветер разогнал снежную дубину до скорости 300 километров в час, и против нее ничто выстоять не могло. И когда все сгоревшее и порушенное было засыпано толстыми сугробами, из которых торчали лишь головешки, концы колючей проволоки, арматура котельной и металлические столбы забора, ветер вдруг стих, и над местом, где час назад жила своей жизнью исправительно-трудовая колония, устало волочил по земле жиденькую поземку...

Большая часть заключенных не выжила. Когда начался ураган, Нуарб вышел на улицу и привязал себя к каменному столбу, стоящему тут с незапамятных времен. Среди зеков даже ходила легенда, что в давние времена здесь проводились ритуальные действа: если человек с завязанными руками влезал на столб, его миловали, а если нет, привязывали за ноги к двум конским хвостам и разгоняли коней. Девятьсот девяносто девять зеков были погребены под руинами и залежами снега. Та же судьба постигла и надзирателей, почти весь обслуживающий персонал, подсобную живность (коровы, овцы, куры, свиньи) и третью часть служебных собак. Не избежали этой участи и Кривоедов со старлеем.

Позже синоптики определят этот феномен, как природную аномалию, как экстремальные форс-мажорные обстоятельства, против которых человеческая воля бессильна. Одна из газет этот природный катаклизм связала с мистикой, предположив, что причиной его была свойственная этим местам очень плотная концентрация человеческого зла. Действительно, в лагере содержались люди, совершившие двойное, тройное и даже массовые убийства, жесточайшие изнасилования в извращенной форме, не говоря уж о каннибалах, педофилах и детоубийцах.

Спустя пять дней, на место катастрофы прибыла комиссия из центра с твердым поручением от Президента страны: докопаться до причин произошедшего и выявить виновных, если таковые найдутся.

На месте, где вздымалась обожженная, покореженная огнем арматура котельной, председатель комиссии вдруг заметил в сугробе некий предмет, отчетливо выделявшийся на снежной белизне. Он нагнулся и поднял его, перчаткой стряхнул снег и увидел то, что должно было сгореть, но не сгорело, должно было быть унесено ураганом, но осталось на месте - это был черный квадрат, черный беспросветно, с узкими белыми полями, оставшимися девственно чистыми. Лишь случайно оброненная капля темно-зеленого кобальта нарушала их белизну.

Председатель снятой с руки перчаткой провел по картонке и бросил ее в кучу металлолома. "Чертовщина какаято..." - пробормотал чиновник и вдруг почувствовал сильное жжение пальцев. Такое сильное, что ему даже пришлось подхватить с покореженного бойлера горсть снега, и он мял его до тех пор, пока снежок не растаял и не стек с пальцев тонкой струйкой.

Неделей позже на место прибыли строители и в ударном темпе начали возводить высокий двенадцатиметровый металлический забор, который должен был оберегать от людского любопытства зону, где произошел катаклизм. По ее периметру, через каждые пятьдесят метров, были расставлены вооруженные, с собаками, радиотелефонами и приборами ночного видения часовые. Причину чрезвычайного происшествия предписано было изучать нескольким профильными учреждениям.

Нуарба с другими выжившими в снежном хаосе зеками перевели в далекий исправительно-трудовой лагерь общего режима, находящийся в районе Джарджана. И долго еще они были главными свидетелями, с которыми работали все прокуратуры, начиная с Генеральной и кончая военной. Но бедолаги мало что помнили, и потому их показания оказались для следствия абсолютно бесполезными.

Трупы почти всех заключенных и персонала откопали из-под снега, провели кое-какое опознание и похоронили на погосте, где с 1937 по 1939 год было погребено более девяти тысяч безымянных номеров, то есть зеков, которые оказались за скобками жизни и были зарыты в вечной мерзлоте, как мамонты. И в этом была их привилегия, ибо осталась надежда сохранения телесной оболочки до тех пор, когда человечество научится клонировать найденные в вечной мерзлоте плоти (будь то первобытные люди, мамонты или homo sapiens), если, конечно, до этого не произойдет ничего экстраординарного со всем человечеством.

Тело заключенного Позументова так и не было найдено, он словно испарился, когда начался ураган-убийца. Впрочем, никто его особо и не искал, не до него было в ту мглистую заполярную ночь... Выжившие служебные волкодавы, не переставая, зловеще завывали, порой переходя на визг с рвотой, и замолкали только тогда, когда поднимался жуткий вой подступавших к зоне волчьих стай...

Но что примечательно и вместе с тем загадочно: местная районная газета опубликовала информацию о двух НЛО, которые якобы за несколько минут до катастрофы кружили в районе трудлага, и один из них, осветив все вокруг изумрудно-зеленым светом, даже приземлялся как раз возле санчасти. Для большей убедительности газета привела высказывания нескольких свидетелей, которые видели летающие тарелки, от которых кроме зеленоватого свечения исходили потоки ионизированного воздуха... Во всяком случае, один из наблюдавших это чудо, утверждал, что именно так пахнет в медицинских учреждениях, где проводится очистка помещений с помощью ионизаторов.


Глава третья


Журналист Виктор Штольнев представлял малотиражный научно-популярный журнал "Астрал". Аккредитованный на саммит глав "большой восьмерки" в Санкт-Петербурге, он там неплохо поработал и даже ухитрился переговорить, правда, накоротке с двумя президентами - Шираком и Блэром. Оба лидера были единодушны в главном, чему, собственно, и был посвящен саммит - будущее Земли и всего живого на ней напрямую связано с развитием энергетических ресурсов. Нужна новая философия в разработке нетрадиционных источников энергии и т. д.

Саммит уже подходил к концу, когда в пресс-центре прошел слушок о якобы состоявшейся в узком кругу встрече глав "восьмерки", на которой не было ни одного представителя СМИ. Да и самого этого мероприятия в программе не значилось, что, естественно, не могло остаться незамеченным журналистским сообществом. Но то ли потому, что погода в Санкт-Петербурге стояла необычайно жаркая, то ли потому, что все, кто был аккредитован на саммит, уже порядком устали и утратили первоначальный пыл, только никто не стал вдаваться в детали и искать причину столь келейного совещания. Возможно, и Штольнев не стал бы "вдаваться в детали", если бы не случайная встреча с руководителем пресс-центра Югиным.

В конце заключительного дня саммита, когда все уже паковали чемоданы, они оказались рядом у книжного развала, непременного атрибута больших совещаний. Югин держал в руках книгу Айзека Азимова, и Штольнев уловил усталый, рассеянный взгляд, которым Югин скользил по страницам книги, и даже подумал: "Неужели ему не осточертели слова, которые бурными водопадами шумели на саммите?" Когда Югин вернул книгу на стеллаж, Штольнев, извинившись, поинтересовался - что же это была за встреча, на которую прессу не пригласили? Ответ пресс-шефа удивил журналиста: оказывается, несмотря на то, что на саммит приглашены ученые-физики, занимающиеся изучением Солнца, в рамках совещания дискуссия по данной теме не состоялась.

Российскую сторону представлял академик Нестор Чагин, а делегатом от американцев был Джим Хайдеманн, тоже весьма известный в научных кругах специалист по изучению Солнца. И вот эти два мировых светила, проявив незаурядную настойчивость, все же сумели привлечь к себе внимание глав "восьмерки". Более того, те согласились встретиться с учеными и выслушать их. Хотя уже вне официальной программы.

- И что же, из-за двух человек нужно было ломать весь график саммита? - спросил Штольнев, ощущая в своем вопросе провокационные нотки. Подумал: "Нет, тут не все так просто... И не тот уровень встречи, чтобы менять программу из-за двух, пусть даже самых выдающихся специалистов в своей области..."

Югин отвел глаза и достал портмоне, заплатил подошедшей лотошнице и попросил завернуть книжку. Штольнев, закончив листать большой цветной альбом, на обложке которого был изображен земной шар на фоне пылающего солнечного диска, тоже собирался уже положить книгу на место, когда Югин неожиданно ткнул пальцем в её обложку:

- Вот этому предмету и была посвящена незапланированная встреча.

- И поэтому прессу туда не пустили? - Штольнев не спускал глаз с Югина, который по-прежнему избегал прямых взглядов. - Какая же там могла быть конфиденциальность? Подумаешь, секрет полишинеля... Или использование солнечной энергии теперь стало большой государственной тайной?

Югин пожал плечами.

- Не знаю. Меня тоже не пригласили. Впрочем, я туда и не рвался. Я думаю, Виктор, есть смысл тебе поговорить на эту тему с самим Чагиным - как-никак светило нашей науки, тем более ты представляешь научно-популярное издание. Вот пусть научное светило и расскажет тебе о небесном светиле... - Югин улыбнулся, видимо, вполне удовлетворенный найденным тоном.

- Ну что ж, спасибо и на этом. А в какой гостинице остановился этот Чагин?

- Скорее всего, в апартаментах Константиновского дворца. Но туда вряд ли попадешь, слишком серьезная охрана.

- Это верно, охрана серьезная, но, слава Богу, существует еще телефонная, телетайпная связь, наконец, е-mail! И еще таю надежду, что вы мне в этом плане чем-нибудь поможете.

Югин взглянул на часы. На лице его отобразилось с трудом скрываемое раздражение.

- Хорошо, сходим в пресс-центр, хотя никакой гарантии дать не могу.

- Ну, а если кто-то родится или умрет?.. Нет, какие-то координаты участников встречи должны быть!

- Разумеется, люди близкого круга их знают.

Однако, когда они пришли в пресс-центр, Штольнев сам нашел сайт Чагина, в котором был указан его е-mail. И не исключено, что в командировки вместе со своим хозяином выезжает и его ноутбук. Штольнев, как говорится, не отходя от кассы, то есть от клавиатуры, отослал письмо следующего содержания: "Господин Чагин, будем чрезвычайно вам благодарны, если вы найдете возможность выделить для нас время и ответить на интересующие наше издание вопросы. Ваш покорный слуга, кандидат физмат наук, редактор журнала "Астрал" Наум Финкильштейн". Эту незначительную подтасовку Штольнев сделал для солидности. Впрочем, редактор против этого не возражал. Однако номер телефона Штольнев указал свой.

Югин похлопал журналиста по плечу, как бы говоря: тебе, парень, пока везет, но сильно не обольщайся... Штольнев не обольщался и почти не верил, что в этот жаркий день его может ждать хоть какое-то существенное событие.

Он спустился в бар, купил сигарет, выпил стакан холодного томатного сока и когда уже поднимался по лестнице, услышал мелодию из оперы "Кармен" - позывной его сотового телефона. Голос был мягкий, негромкий, обнадеживающий дружелюбными нотками. Это был Чагин. Когда Штольнев объяснил суть своего обращения, академик, усмехнувшись в трубку, сказал:

- Я уже буквально сижу на чемоданах, жду такси... А где вы хотите встретиться?

- В любое время и в любом месте, - Штольнев почувствовал волнение, от чего, как ему раньше казалось, он был навсегда застрахован.

- Может, тогда в Москве, в моем институте?

- Не хотелось бы откладывать, тем более меня ждет командировка на Дальний Восток.

- Хорошо, приезжайте в аэропорт Пулково, хотя сомневаюсь, что за столь малое время мы с вами что-то наговорим путное.

- Мне будет приятно с вами познакомиться, - подлил елея Штольнев, а сам скосил взгляд на висящий ряд часов на стене пресс-центра. Московское время показывало без пятнадцати пять. - Я усатый и полосатый, в смысле в рубашке в синюю полоску.

- А на мне красная бейсболка с теннисной ракеткой... Встретимся у касс.

Благодаря саммиту проблем с такси в городе не ощущалось, не было и пробок. Во всяком случае, в районе Стрельны, где проходил саммит, и откуда Штольнев направлялся в аэропорт. Асфальт под колесами таксомотора буквально плавился, отчего шины издавали липко-шуршащий звук, что, впрочем, не отвлекало журналиста от мысли как сформулировать вопрос, чтобы не обидеть академика назойливостью и в то же время не показаться ему вульгарным дилетантом, который не знает, о чем вести речь.

Расплатившись с водителем у входа в аэропорт, он направился в тоннель, ведущий в зал ожидания. Около третьей кассы он увидел смуглого, моложавого человека в светлом костюме, на голове его светофором алела бейсболка. Рядом - кожаный, на колесиках, желтый чемодан. Подойдя ближе, словно споткнулся о сосредоточенный взгляд пронзительно умных синих глаз. "Ему не больше пятидесяти, - подумал Штольнев, - значит, и разговор вести с ним будет проще..."

Они отошли к пустующим креслам и, когда уселись, Чагин произнес:

- У нас очень мало времени, уже начинается посадка... - Он улыбнулся и протянул Штольневу визитную карточку. Журналист, вынув из барсетки свою визитку, положил ее на подлокотник кресла академика. Тот взял карточку и пробежал по ней взглядом. О чем-то на секунду задумался: - Кажется, с вашим редактором я уже однажды встречался... По-моему, в Москве, на прошлогоднем форуме "Космические лучи". Передайте Науму Владимировичу привет, статья его мне понравилась. Грамотное изложение. Так, что вас, Виктор, интересует? - и непроизвольный взгляд на часы.

- Да у меня, собственно, всего пара вопросов... Почему, например, после незапланированной встречи ученых... я имею в виду вас и американца Джима Хайдеманна... с главами восьмерки, не было никакого пресс-релиза? Лично у меня создалось впечатление, что разговор был далеко не из рядовых, и что он не предназначен для широкой общественности. И правда ли, что эта встреча была проведена по настоятельным требованиям ученых двух стран?

Штольнев не особо рассчитывал на откровенность собеседника, однако пауза, повисшая в воздухе, показалась ему слишком затяжной. Наконец, Чагин произнес:

- Было бы глупо заверять вас, что это не так. Да, разговор состоялся по нашей инициативе, но взамен мы с господином Хайдеманном обязались обсуждаемую тему не делать достоянием средств массовой информации.

- Почему? - Штольнев вынул из кармана пачку сигарет, но закуривать не стал, увидев запрещающие знаки. Он мял сигарету и ждал, что еще скажет Чагин. И тот продолжал:

- Как известно, главный пункт повестки дня саммита - энергетическая безопасность, а это очень широкий круг вопросов, в который естественным образом вписывалась проблематика, решением которой занимается наш Институт. Большего я вам сказать пока не могу.

- Хорошо, это ваше право, но только ответьте - это проблема регионального или глобального масштаба?

Видимо, и этот вопрос был неудобным для академика. Сняв с головы бейсболку, он начал ею обмахиваться. Штольнев обратил внимание, что череп у Чагина совершенно лысый, и это никак не вязалось с его выразительным, итальянского типа лицом. Действительно, в зале было жарко и душно, а за окном - марево, сквозь которое, было видно, как, отливая серебристым металликом, отдыхали согнанные с взлетно-посадочной полосы резервные борты.

- Да, это проблема глобальная, я бы сказал, космического масштаба... Извините, но мне пора на посадку, - Чагин поднялся. Встал с кресла и Штольнев. Они были почти одного роста, оба худощавы.

Прошли до контроля, где академик остановился и, придерживая ногой свой чемодан, сказал:

- Если хотите что-то понять, возьмите у своего шефа командировку и приезжайте на Байкал, в долину реки Ивановки. Там и встретимся. Я вижу, вы удивлены. Нет, не на экскурсию я вас приглашаю, хочу, чтобы вы собственными глазами увидели подводный нейтринный телескоп. Это поможет разобраться во многом.

Надев бейсболку и подхватив за поводок чемодан, Чагин вошел в зону контроля, а Штольнев, провожая его взглядом, и как заклинание повторял про себя: "Нейтринный телескоп... нейтринный телескоп... где я уже слышал об этом? Нужно будет просмотреть свои старые записи..."

Вернувшись в пресс-центр, Штольнев позвонил в редакцию, но редактора на месте не оказалось. Набрал номер его сотового, и когда Финкильштейн ответил, Штольнев, поозиравшись и даже прикрыв трубку рукой, сказал:

- Шеф, кажется, назревает колоссальная сенсация. Что имею в виду? Это не телефонная тема... Вам о чем-нибудь говорит такое словосочетание - нейтринный телескоп?

- Что-то знакомое... Слушай, ты это не об БПНТ речь ведёшь? То есть о Байкальском подводном нейтринном телескопе?

- В долине реки Ивановки?

- Точно! Значит, мы говорим об одном и том же, - в голосе Финкильштейна отчетливо зазвучали нотки заинтересованности. - Я писал об этом телескопе лет восемь назад, как раз в то время, когда закончился монтаж третьей очереди глубоководного детектора. Это было большое научное достижение... Если мне не изменяет память, он находится на глубине 1300 метров, высота его 70 и диаметр более 40 метров... Гигантское и очень дорогостоящее сооружение.

- Вы можете меня командировать на Байкал?

- Я думаю, прежде тебе надо появиться в редакции. Обсудим и, если действительно есть серьезный информационный повод, какой разговор... Но за тобой материал о саммите, поэтому не теряй времени.

Штольнев хотел вылететь в Москву первым же рейсом, однако ни одного свободного места не оказалось. Помчался на железнодорожный вокзал, но и там его ждало разочарование. Все билеты были уже проданы. И разговора с бригадиром "Красной стрелы" не получилось: в связи с саммитом никаких "левых" пассажиров... даже если речь идет о столичном журналисте... Узнав через справочное телефоны автобусной станции, он вскоре выяснил, что в Москву направляются несколько экспрессов и что проблем с билетами на них пока нет.

В столицу Штольнев прибыл утром, в половине десятого. На автовокзале его встретила жена Нила, приехавшая на своей машине. Личные отношения у них были сложные: он вечно занят, она дважды вечно занята, поскольку работала редактором и сопродюсером информационной программы на Центральном телевидении. Однако все, что касалось их профессии, моментально отодвигало в сторону бытовые проблемы и неурядицы.

- Когда думаешь отправиться? - спросила Нила, когда Штольнев, усевшийся за руль, рассказал ей о встрече с Чагиным.

- Как только отпишусь, так сразу и полечу... Сейчас на Байкале рай, если можешь, отпросись на пару-тройку дней, не пожалеешь!

- Ты думаешь, твои заботы сейчас сильно отличаются от моих? Саммит породил такую волну комментариев, интервью с великими мира сего, что вряд ли имеет смысл даже заикаться об отпуске.

Остановились у светофора, Штольнев закурил, но тут же сигарету затушил, в салоне было невыносимо душно, как, впрочем, и за его пределами.

- Ты думаешь, поездка на Байкал даст тебе разгадку? Я имею в виду ту незапланированную встречу Чагина и американца с членами "восьмерки".

- Может быть, я ошибаюсь, но интуиция мне подсказывает, что в мире что-то назревает такое... Не могу тебе объяснить, это просто предчувствие... Но даже если никакой сенсации не наскребу, привезу материал о работе этого БПНТ, тем более, о нем уже наш журнал писал. Причем, наш журнал тогда рассказал об этом уникальном сооружении первым.

Нила слегка дотронулась до его руки, когда он слишком настырно пытался обогнать огромный рефрижератор.

- Куда ты так гонишь? Так можно никуда не доехать... Но я не помню, чтобы ты писал на эту тему.

- Я тогда еще работал спецкором в Японии, а материал о телескопе готовил Финкильштейн. Сегодня посмотрю подшивку, должно быть, речь действительно идет об уникальном сооружении. Кстати, ты знаешь, что означает слово нейтрино?

Нила оглянулась, позади, на них наседал грузовой "Мерседес".

- Нейтрон, электрон, позитрон... это знакомо со школы, помню даже, что такое спин... Нейтрино, наверное, это какая-то элементарная частица.

Они уже подъезжали к дому, оставался последний светофор.

- Да всё в мире элементарное. Увы, всё...

- Ты что-то после Петербурга стал много философствовать, - Нила заглянула в зеркало и поправила свои шелковистые волосы. - Все состоит из элементарных частиц, но это ведь ничуть не умаляет неповторимость этого мира, верно? Начала цвести наша липа, с ума можно сойти от таких ароматов... Нет, не все элементарно, есть вещи, - она потянула ноздрями воздух, - которые нельзя выразить словами.

- Приехали, будь добра, открой ворота, - он устал, и ему не хотелось вести ни к чему не обязывающие разговоры.

- Ты, как всегда, в своем репертуаре, - женщина порывисто открыла дверцу, и в машину хлынули дачные запахи. Она направилась к высокому забору и открыла калитку. Через мгновение разъехались и створки зеленых железных ворот, открывая вид на белый, с башенками и флигельками, двухэтажный домик, а перед ним - большую с флоксами, кустами рододендронов и роз клумбу. Справа от здания, почти до конька крыши, возвышалась старая, украшенная крошечными золотистыми цветами-фонариками, липа, которую уже вовсю обхаживали пчелы. Тем же эти труженицы занимались и в той части двора, которую буйно оккупировали заросли шиповника и жасмина.


Глава четвертая


Лагерь, куда после урагана в Жиганске Нуарба отправили досиживать, был давно переполнен и нуждался в реконструкции, Возможно, поэтому часть зеков, отсидевших больше половины срока и чьи уголовные статьи были не столь серьезные, решено было освободить досрочно.

С небольшим чемоданом и с достаточно солидной суммой денег (последние месяцы он работал вальщиком леса) Нуарб отправился в Москву. Причем, с твердым намерением завязать с прошлым и устроиться на какую-нибудь стройку, которых в Москве, судя по рассказам бывалых людей, не пересчитать.

Прибыв на Казанский вокзал, он позвонил своей знакомой Марии, жившей в районе Кунцево, на Партизанской улице. Телефон не отвечал, и он, подловив маршрутное такси, направился по адресу, который частенько снился ему в лагере. И куда он отправил немалое количество безответных писем.

Грезился небольшой домик, до окон занесенный снегом, синий дымок из трубы, заиндевелый густой кустарник, густо прилепившийся к задней части дома. В общем, мирная, спокойная обитель... Однако, ему ни разу не приснилась сама Мария, тридцатилетняя блонда с большими серыми глазами и с идеально симметричным лицом. Такие физиономии мелькают в рекламных роликах и гламурных журналах. Познакомился Нуарб с ней случайно. как-то после очередного рейда в чужую квартиру, ему нужно было какое-то убежище, где он мог бы временно перекантоваться и распихать по барыгам украденное. Зайдя однажды в магазин на Смоленской, он и прилепился к ней, после чего несколько месяцев кантовался в Кунцево. Иногда приезжала из Твери мать, и тогда Мария представляла Нуарба квартирантом, а сам Нуарб, дабы вбиться в доверие Василисе Николаевне, рисовался казанской сиротой, закинутым в Москву судьбой из русофобской Прибалтики.

Теперь ее домик весь утопал в диком винограде, а в палисаднике во всю цвели маки и флоксы. И вот среди этой красоты он увидел Марию с лейкой в руках. Она была в легком, выше колен цветастом халатике, волосы собраны пирожком на затылке перламутровой заколкой, которую он ей пять лет назад подарил. Между прочим, украденную в квартире довольно известной певички.

Женщина продолжала поливать цветы, а он, стоя у забора, наблюдал как вокруг Марии и ее лейки образовывается радуга, от которой невозможно оторвать взгляда.

- Хозяюшка! - Крикнул Нуарб. - Квартира, случайно, не сдается?

Мария не отрывая взгляда от душика лейки, отрицательно мотнула головой.

- А может, кто-то из ваших соседей сдает комнату?

Видимо, до слуха Марии донеслось что-то не совсем забытое, и она, подняв голову, взглянула на незваного гостя. "В такую жару - и в черной шляпе!", - подумала она, но тут же сообразила, что не шляпа привлекла ее внимание, а очень знакомые модуляции голоса. Щеки ее густо покраснели. Она поставила на землю лейку и, обходя кусты крыжовника и смородины, направилась к забору. Когда их взгляды встретились, сказала:

- Давненько ты, сизый голубок, не заглядывал в наши края... Наверное, опять по санаториям шастал?

"Санаториями" сам Нуарб называл места не столь отдаленные.

- Было дело, но это в последний раз. Всё! Бросаю якорь.

- Неужели образумился? - в голосе Марии прозвучала ирония и настороженность. - А чем я тебе могу помочь? Или надеешься, что опять буду давать в твою пользу свидетельские показания? Не надейся, я стала на пять лет умнее, а потому шел бы ты своей дорогой.

- Замуж, что ли вышла? И муж ревнивец? Говори, я не гордый, хотя на сегодняшнюю ночь никто мне апартаментов не предлагает.

- А сейчас под любым кустом апартаменты... Жарища такая, что все высохло, огурцы и те не крупнее горохового стручка.

- Ну что, так и будем через эту демаркационную линию гуторить? - Нуарб стукнул кулаком по перекладине изгороди. - Я же тебе сказал: бросаю якорь, если не веришь, могу рассказать, почему я пришел к такому для меня роковому решению.

Мария еще раз полоснула по нему взглядом и подошла к забору. Сняла проволочную петлю и распахнула калитку.

- Заходи, но утром уйдешь туда, откуда явился.

- А туда меня больше не примут, да и здесь дел полно. Имею даже спецзадание, почти государственной важности... Но, если скажешь, что я для тебе персона нон-грата... ради бога, обременять не стану. Ты же меня знаешь.

- Тоже мне - персона нон-грата, - передразнила Мария. - Смотрю, больно начитанным стал... - и женщина сделала шаг в сторону, пропуская незваного гостя в свои владения.

...А потом наступила ночь, очень теплая и очень звездная. Они сидели на лавочке под кустом сирени и рассказывали друг другу о своих жизненных поворотах. И если у Нуарба биография последних лет напоминала школьную линейку, то в судьбе Марии произошли большие изменения. Во-первых, от инсульта скончалась Василиса Николаевна, причем произошло это под Пасху, когда та ездила прибирать могилу мужа. Во-вторых, в личной жизни самой Марии тоже был свой эксклюзив: однажды под Новый год, который встречали у подруги, познакомилась с представительным мужчиной, которому только-только стукнуло 38 и который в ту же ночь предложил Марии руку и сердце: "Завтра уезжаю в командировку на Кавказ, хочу, чтобы кто-то здесь меня ждал".

Контрактник, бугаёк, одним ударом кулака чуть не пробил обшивку вагона, когда они прощались на вокзале. И сделал это от досады и в знак демонстрации любви к Марии.

Но прошел месяц, пошел второй, а от него, Сени Скворцова, ни слуху, ни духу. И однажды вдруг по телевизору объявляют: в районе какого-то чеченского села произошел бой между московскими омоновцами и превосходящими силами бандитов. Тридцать милиционеров против трехсот "духов". Боевики, само собой, не прошли в ущелье, а омоновцы, проявив несгибаемое мужество, легли костьми, но сепаратистов не пропустили. Старший лейтенант Семен Скворцов посмертно был представлен к званию Героя России.

Мария не уронила ни слезинки, за два месяца она уже свыклась со своей бедой и удивилась бы гораздо больше, если бы Сеня вдруг вернулся живой и невредимы.

- Да, дела... - неопределенно сказал Нуарб. Ему было жалко Марию, но с языка сорвалось другое. - А меня, небось, сразу забыла... Ну, конечно, я ведь не герой, хотя тоже кое-что повидал

И неожиданное признание:

- Нет, я тебя долго помнила.

- А почему же тогда ни строчки не написала? Я тебе каждый день строчил, и все надеялся.

- Что, я у тебя одна была? Ни за что не поверю. Да и что толку писать, только нервы трепать... Ладно, говори, чем будешь заниматься? Если тем же, то можешь, не заходя в дом, дуть на все четыре стороны.

А ему уходить не хотелось. Во-первых потому, что некуда было идти, а во-вторых... Вот тут-то с формулировкой возникли у него сложности. То ли Мария стала краше, соблазнительнее, то ли он сам повзрослел и стал более внимательным к женским прелестям.


Дело кончилось тривиальнейше: когда роса уже стала холодить лавку, они отправились в дом, где была широкая кровать с периной, большими пуховыми подушками и хрустящие крахмалом белоснежные простыни да пододеяльники.

Попили чайку с бутербродами, и Мария отвела его в ванную и помогла смыть заскорузлую серость казенного дома. Затем постирала его белье и даже побрила опасной бритвой, которой она брила своего отца, когда тот, парализованный, три года маялся в кресле-качалке.

Конечно, не обошлось без секса, но это в ту ночь грехом не считалось, наутро они проснулись почти мужем и женой.

Была суббота, Марии не надо было идти на работу, поэтому возникшее вдруг слияние двух людей неуклонно закреплялось временем и входило в кем-то предначертанное русло. И вот уже Нуарб, в знак все более утверждающихся семейных уз, вручил ей весь свой капитал, честно заработанный мозолистыми руками на широких просторах великой Родины.

В понедельник, перед уходом Марии на работу, он попросил ее одолжить ему денег, дескать, надо съездить в одну контору насчет работы. Она дала ему пятьсот рублей, но предупредила - выпивка этим ленд-лизом не предусматривается.

- Клянусь памятью Маэстро, в рот не возьму! Разве что пивка кружечку.

И тут же вопрос:

- А кто такой этот Маэстро?

- Расскажу вечером. Между прочим, выдающаяся личность, большой человек и, если я не собьюсь с пути, то это только его заслуга.

И вечером, когда они уже лежали на пуховой перине, пуховых подушках, Нуарб, облагороженный прохладным душем и близостью женщины, поведал нехитрую историю жития в сибирском лагере и знакомства с Позументовым. С Маэстро...

- Понимаешь, этот кент научил меня понимать красоту... Теперь я ее вижу во всем, даже в мелочах. Раньше стрекоза была просто стрекозой, а сейчас я замечаю, какие у нее сине-золотистые крылышки, а лапки - цвета ночного неба... И, если честно, тогда ты для меня была...

- Кем же, интересно, я для тебя была? - нарочито нахмурившись, спросила Мария.

- Ну как тебе сказать... Была довольно обыкновенной бабенкой, каких в России миллионы. А теперь... м-да... ты для меня совершенно другая, красивее не видел... Копия молодой Гундаревой! Даже, красивее - губы и глаза выразительнее... А шея? Когда я шел к тебе, проходил мимо прудов, видел двух лебедей, так шеи у них...

Она положила ладонь на его губы.

- Хватит врать, я стала старше, а потому никак не могу быть лучше той, какой была пять лет назад.

- А вот и ошибаешься, ты стала зрелой и очень аппетитной! У тебя ж на лице ни одной морщинки, и ноги... смотри, - он откинул простыню, - ни единой ямочки. Как его... целлюлитом и не пахнет... кожа словно у нимфетки... - И Нуарб полез целоваться.

Однако под вечер второго дня вся лирика кончилась. Вернувшись с работы, Мария принялась пылесосить комнату и случайно под столом задела какое-то железо. А когда нагнулась и выгребла находку на свет, ахнула: перед ней был джентльменский набор: связка разнокалиберных ключей, молоток - из тех, какими пользуются печники... Но главным украшением этого "ансамбля" был гвоздодер, у которого с одного конца "змеиный язык", а другой заточен так, что может просунуться в любую щель... Да это же фомка, черт ее подери! Кто же в подлунном мире не знает предназначение такого инструмента! Она окликнула Нуарба, который в это время вытряхивал на улице половики и когда он явился, ударила гроза:

- Говоришь, Маэстро, красота, целлюлит, нимфетка, а что это такое? - и пальцем указала на лежащий сиротой воровской инструментарий.

- Как что? Мое прошлое, решил сегодня отнести на кладбище и с честью похоронить, - Нуарб даже неумело перекрестился и едва не расплакался от своего прочувствованного вранья.

А Марии вроде бы и крыть нечем, однако, блюдя последовательность наступательной операции, она собрала железо в кучку и выбросила через окно в палисадник.

- Катись и ты за ними! В моем доме вор-домушник - это явный перебор.

Нуарб вышел, собрал во флоксах свои железяки, упаковал их в целлофановый мешок и вышел за калитку... Очень обиженный и расстроенный, однако утвердившийся в своей правоте: идет ведь он не на воровство, а на порядочное дело, выполнять данное Маэстро обещание, о чем, конечно же, не мог рассказать Марии... Ну, если честно, мог бы... Но поняла бы она - вот в чем вопрос... Скорее всего не поняла бы... да и не надо ей понимать и знать, как он ездил на блошиный рынок, где и купил простенький и самый дешевый наборчик.


Глава пятая


В столице по-прежнему было жарко, настоящее пекло, особенно в местах, где нет сквозняков и где полно бетона, железа и асфальта. А Москва вся увязла в этом, и никуда не денешься. Но жара все же лучше лютого мороза. Можно купить бутылочку холодной минералки и вылить себе за шиворот. Там же, где течет великая река Лена, хоть раскаленный кирпич положи за пазуху, морозище все равно одолеет.

С некоторым волнением двигался Нуарб в сторону дома номер 10 на Большой Садовой улице. У Патриарших прудов задержался. Уж больно воздух там чист и прозрачен. И очень захотелось взглянуть на лебедей. Но лебедей нигде не было видно, лишь несколько уток под охраной одного селезня утюжили безмятежные воды прудов. Им нечего было делать, а потому, доплыв до противоположного берега, стайка дружно развернулась и кильватерной колонной поплыла назад. Иногда селезень окунал голову в воду, что-то там выискивал, потом горделиво отряхивался, давая своим девушкам понять, кто в их пернатой команде главный.

На Большой Садовой, возле дома номер десять, у водосточной трубы сидели на корточках два потрепанных джентльмена, которые, увидев подходящего Нуарба, дружно поднялись и загородили своими подтухшими телами вход. Один из них, более потрепанный и соответственно более наглый, вытянув вперед открытую ладонь, изрек:

- Если вы к Михаилу Афанасьевичу, то, будьте любезны, не откажите в помощи и нам. Я - Азазелло! А это - мой кот Бегемот! - взгляд на тоже сильно потраченного молью суетной жизни спутника.

Нуарб, понимая, что имеет дело с ряжеными тунеядцами, поначалу хотел было проявить агрессию, но что-то сдержало и он дал каждому по пятерке. И тот, кто наглее и пьянее, изображая из себя галантного швейцара, встал у дверей и с наигранной торжественностью отворил их, учтиво сделав шаг в сторону, чтобы пропустить гостя. Однако, вдруг потеряв равновесие, кулем свалился, и при этом так потянул на себя дверь, что она прищемила его босую ногу.

Нуарб мог ожидать что угодно, но только не порнографию, которая в избытке красовалась на стенах подъезда. На какой-то малеванной чертовщине белыми красками было написано "Воланд жив!", а рядом фигура с красными волосами, в зеленом наряде и текстовым пояснением: "Азазелло". Но это были цветочки по сравнению с "божественной композицией", где был изображен повисший локтевыми сгибами на черном кресте Христос. На груди его какой-то урод изобразил доску, на которой увековечил свое кредо: "Все козлы!".

На фоне этого вопиющего безобразия другое граффити было почти безобидным: кто-то изобразил человека с круто посаженным на голову беретом и пояснением порусски: "Дьявол", ниже, уже латиницей, - "Woland!", а под портретом - "Мастер Woland!". И, конечно, - как же без него! - вот он кот Бегемот, с взъерошенной шерстью, с рюмкой в правой лапе.

Впрочем, всё это можно было бы перенести и выжить, если бы в подъезде не воняло человечьей мочой. И если бы пол был подметен, в углах не валялись использованные шприцы, обсосанные окурки с отчетливыми следами губной помады... И если бы потолок не угрожал вот-вот упасть на голову, - настолько он был потрачен временем и безхозяйственностью. И что это за люди ходят в гости к великому любомудру, пересмешнику и мистификатору Михаилу Афанасьевичу? Впрочем, можно понять: все главные снобы перемерли, кто-то загремел в богадельню, а молодые, путая божий дар с яичницей, решили, что для памяти писателя такого пошиба лучше всего подходят дешевая пачкотня и липкая грязища.

Нуарб поднялся по такой же неопрятной лестнице и уткнулся глазами в абсолютно дохлый плакат в стиле сюрреализма, справа от которого его взору предстала дверь, ведущая в святая святых - в Нехорошую Квартиру. В 50-ю, то есть в 302-ю бис.

Но когда в первой комнате пред ним предстали почти пустые углы, скучные стены с редкими экспонатами в виде фотографий, великое разочарование постигло Нуарба. Он-то думал! Мечтал, грезил увидеть нечто, отчего душа замлеет от восторга и прояснится умилением... А, вот и фагот, который мертвым телом повис на одной из стен. Портрет писателя за рабочим столом, что в общем терпимо, но над ним, в верхнем углу осыпалась штукатурка и сочащаяся сквозь обнажившуюся дранку сырость того и гляди превратится в Ниагарский водопад... А вот и машинка писателя... А может вовсе и не писателя, а какого-нибудь графомана?.. Кто-то после безвременной кончины непризнанного гения выбросил на свалку орудие его труда, где это орудие и подобрала добрая музейная душа.

И во второй комнате - пустота, если не считать двух комодов, один из которых почему-то назывался "отличным вместительным сундуком", а другой - шкафчик, точь-в-точь похожий на первый, обозвали почему-то комодом, на котором Михаил Афанасьевич якобы писал свои первые пьесы... Пожалуй, здесь недоставало только ночного горшка и клизмы, ибо, говорят, он мучился хроническими запорами... Ну, и еще какой-нибудь легендарной безделушки. В общем, сплошное вранье - на потеху и на потребу снобам и приснобкам.

Дальше он не пошел. Нехорошо стало от неприглядности и несоразмерности легенды с реальностью. Но то, во имя чего он совершил экскурсию в этот дом, узрел с первого взгляда - старинную, до потолка, печь, в облицовке которой не хватало по меньшей мере половины изумительных изразцов голландской работы. Зелено-кремовых, с золотистыми вкраплениями. Чугунная дверца болталась на одной петле, и если бы кто-то не догадался подвязать ее бечевкой, давно бы рухнула на пол, и кто знает, не пробила бы она тогда ветхий пол и не упала бы на голову соседа снизу, что спит и видит этаж Булгакова в своей земельной книге.

Старушка, сидящая в средней комнате, видимо уверовавшая, что красть из музея нечего, пребывала почти в сомнамбулическом состоянии и вязала спицами длинный синий чулок. Нуарб аж залюбовался этой искусницей, даже головы не поднявшей, когда он подтаскивал к печи тот самый комод, на котором Михаил Афанасьевич создавал своих Мастеров-Маргарит. Запрыгнув на него, он примерился и легко дотянулся до изразца, описанного Маэстро при последнем их разговоре. Здесь, достав из пакета молоток, осторожно обстучал печь. Сомнений не было: в Том Самом Месте - глухой, потаенный звук, который холодит сердца всех кладоискателей. Втиснув в шов острый конец фомки и поднажав на нее, Нуарб почувствовал, как выходит из своего векового гнезда изразец, образовывая постепенно расширяющуюся щель. Чтобы не напугать охранительницу, занятую синим чулком, работал он тихо и аккуратно, осторожно укладывая у своих ног вынутые плитки с присохшими к ним кусками глины.

И такая его охватила будничность, видимо, навеянная тишайшим шелестом липы за окном, солнечными зайчиками на стенах и в стеклах фотографий, что невольно послышались чарующие звуки... "В парке Чаир распускаются розы..." Он представил себе, как стоя у комода, писатель что-то вяжет пером на бумаге, то и дело макая его в чернильницу, потом делает какие-то заметки на полях, пальцами пытается что-то снять с кончика пера, и вновь приступает к сочинению. Воображение никогда не предает, если речь заходит о вещах венценосных.

Он просунул руку в открывшееся ему квадратное отверстие и - о, чудо! - пальцы ощутили прикосновение к холодному предмету. Затаив дыхание, он осторожно достал находку. Это была коробка из тонкой жести, с каким-то потускневшим изображением на крышке. В таких во времена НЭПа и несколько позже, продавалась знаменитая карамель фабрики имени... Впрочем, имени кого уже не важно. Важно было то, что начинка эта была способна выделять у потребителей такое количество слюны, которое при желании можно было бы использовать, чтобы окропить все некрополи, все мавзолеи, и всех великих в них содержащихся.

Осторожно, чтобы не уронить, он сунул жестянку в пакет, где уже дремали молоток с фомкой. И все так же легко и бесшумно спрыгнул с комода.

И как будто оборвались провода, и связь затухла: во всяком случае, ни одной ассоциации, ни одного имени или намека на "МиМ" у него под коркой и над ней уже не было. Да и сколько можно мусолить одно и то же? Хоть бы что-то новенькое, а так - лишь пародия на близких и далеких светочей. Злодеев и прохиндеев разного калибра... Убийц, отравителей, душегубов, в которых нет свободного места хотя бы для одной молекулы добра... Так им и надо... Молодчина Михаил Афанасьевич, загнул тварям салазки!

Чтобы оставаться незамеченным, Нуарб старался передвигаться в том, пятом, измерении, в котором пребывала на Большом Балу у Сатаны основная часть гостей. Разве могла вместить крохотная коммуналка всю ту орду? Оставаясь плоской тенью, наподобие черных силуэтов, составивших заметную часть музейных экспонатов, Нуарб миновал старушку, чулок которой увеличился почти вдвое, и вышел на лестничную площадку.

Все оказалось проще, даже намного проще, чем было в рассказе Маэстро о Перруджио, умыкнувшем из Лувра "Мону Лизу" прямо на глазах публики.

Ноги сами привели Нуарба к Патриаршим прудам, на ту самую скамейку, где, как убеждают нас литературные врали, когда-то сиживал сам Михаил Афанасьевич. Но прежде чем присесть, он подошел к пруду и вынул жестянку, а пакет с воровским набором сильным замахом бросил далеко в водоём. Но что-то, видимо, у него не получилось, и тот, не долетев до воды, подбитой птицей шлепнулся на гальку. "Значит, не судьба", - подумал Нуарб.

Подняв пакет и бросив в него коробку, он вернулся к скамейке и, устроившись на ней, не торопясь, закурил. Тянул время, не хотел разочаровываться? Или, наоборот, растягивал удовольствие, предвкушая соприкосновение с каким-то чудом? Не выкурив и трети сигареты, он все же взял в руки жестянку и стал выкладывать на колени ее содержимое.

Наверху лежал небольшой блокнотик, в левом верхнем углу его обложки красовалась монограмма в виде трех сплетенных букв - ПКВ. "Это отец Маэстро", - подумал Нуарб, ощутив в руках нервную дрожь. Несколько ниже не очень разборчивым почерком, синим карандашом, было написано: "Искусство живет принуждением и гибнет от свободы". Заключали фразу три жирных восклицательных знака. Под текстом - жирная красная полоса.

Откинув ветхую обложку, на первой пожелтевшей страничке прочел заголовок, сделанный обычным карандашом: "Записки тщеславного человека". И пометка: "Москва, май 19... года". "Интересно, - подумал Нуарб, - я бы такое о себе не написал. Самокритичный старикан..." Почему-то немного волнуясь, положил блокнот себе на колени. Кольцо и сережки с бирюзовыми камушками - тонкая ювелирная работа - были завернуты в темно-синего цвета бархатный лоскутик. А дальше - три круглых столбика, тоже завернутые, но не в бархат, а в белую холщовую ткань. Когда он развернул первую упаковку, на ладонь высыпались круглые, желтого цвета монеты, на которых были изображены лучезарное солнце, заводы, поле, плуг, сеятель... Советские золотые червонцы... Открыв второй и третий свертки, он пересчитал монеты.

Тяжелящие руку червонцы были очень кстати. Но, глядя на них, Нуарб представил разгневанное лицо Марии, которая обязательно заподозрит его в нехорошем и вряд ли обрадуется такой добыче. Уложив монеты и кольцо с сережками обратно в жестянку, он взял в руки небольшой, но увесистый сверток, от которого пахло машинным маслом. Когда развернул, его удивлению не было предела: это был самый настоящий бельгийский "Браунинг" с обоймой, туго набитой патронами. Он их вылущил и пересчитал - всего шесть. На корпусе значилось: "Фабрик насьональ. 1906". "Очень симпатичная игрушка", - подумал Нуарб и снова завернул пистолет в промасленный кусочек тонкой замши.

Затем он вернулся к "Запискам тщеславного человека".

Прочитал первые строки: "Ревность унижает человека и делает из него безумного скота. Я видел, как Зоя смотрит на Казика, а он, зная, ощущая этот взгляд, как ни в чем не бывало, потягивал из чашки чай и хрумкал сухарики. Я его в тот момент ненавидел. И ее тоже. Но ее спасает красота. И она же меня убивает, поскольку ею приходится делиться... Когда он предложил ей позировать... без моего на то согласия, и она покорно пошла за ним, мне хотелось взять трость и обоих как следует отдубасить. Но вместо этого я пошел в магазин, купить что-нибудь к ужину. А когда возвратился, увидел такую сцену: Зоя сидит в кресле, оголив почти до паха ноги, голова откинута, кофточка с глубоким каре - почти до сосков, и в глазах ее столько чувственного тумана, что я едва сдержался, чтобы не наделать глупостей. Но я опять дал слабину и даже послал ей воздушный поцелуй, на который она даже не кивнула... Даже глазом не повела... Но все же я не верю, что она может влюбиться в этого толстозадого провинциально вахлака, не умеющего держать в руках кисть..."

Нуарб перевернул страницу и прочитал следующую запись, датированную августом 19... года: "Поссорились с З. Она плакала и уверяла, что у нее ничего нет с Казиком М. И я плакал и просил у нее прощения за свои темные подозрения. Вечером мы пошли на Патриаршьи пруды, где играл оркестр из Дома Красной Армии, и мы много танцевали, как в молодости. Потом зашли в бильярдную и были свидетелями ссоры Владимира М. с Мишей Б. Володя, как всегда, был самоуверен. С неизменной папиросой, которую то и дело перегонял с одной стороны рта на другую... Пепел с его папиросы падал на зеленое сукно бильярда, но Володя не обращал на это внимания. Он то и дело брал с борта кусочек мела и тер им то место на кисти, по которой скользит кий, затем мелил сам кий. Миша Б. до мела не дотрагивался и, возможно, потому часто киксовал. В. М играл намного лучше, делал бесконечные клопштоссы, особенно хорошо шли у него прямые, неплохо получались и дуплеты. Перед каждым из них он очень внятно и громко говорил: "Дуплет в среднюю лузу" или же "От двух бортов в левый угол..." Миша Б. играл вяло и кий держал слишком далеко от рукоятки, потому в его ударах не было твердости и точности. Чтобы не выглядеть совсем беспомощным, он смешно ершился и то и дело отпускал колкости в адрес М. Но тот в долгу не оставался. Дело кончилось тем, что взбешенный М. так неистово разбил пирамиду, что несколько шаров перелетели через борт и, как зайцы, запрыгали по полу, затем он в сердцах бросил кий на стол и, на ходу прикуривая погасшую папиросу, выбежал из бильярдной... Миша, покрутил у виска пальцем и пошел выпивать... Он был бледен, и когда держал бокал с пивом, тот дрожал, и мне даже казалось, что его зубы отбивают дробь о стекло..."

Перелистав несколько страниц, Нуарб прочитал: "Мастер и Маргарита - плагиат... Но плагиат ради благородной цели, чтобы уязвить действительность. Я бы так не сумел. Миша молодчага, посмел. Но эту вещь никогда не опубликуют. Разве что после его смерти и смерти С."

Дальше шли рассуждения на тему "Мастер и Маргарита".

"Откуда, собственно взялась эта Маргарита-спина брита? Оказывается, от двух Марго - Наваррской и Валуа. И немного - от его, М. Б., третьей по счету жены... как её... но это неважно... Воланд? Главная нечистая сила, которую выпустил на волю Гете в своем "Фаусте"... "Meфистофель"! Вон куда тебя занесло! Вижу, что мне надо пустить в дело мои хозяйские права. Эй, вы! Место! Идет господин Воланд!"

А все гости великого бала - откуда их черти занесли? Опять же из того, откуда взялись и Маргарита, и Воланд... Этого "весеннего бала полнолуния, бала ста королей"... Леонид Андреев, "Жизнь человека" - явные заимствования... Роскошь пиршественного стола бала у Сатаны - прямо как прием в американском посольстве... Чаянов, Венедиктов (Порнографическое искусство всего мира бледнело перед изображениями, которые трепетали в моих руках. "Взбухшие бедра и груди, готовые лопнуть, голые животы наливали кровью мои глаза, и я с ужасом почувствовал, что изображения эти живут, дышат, двигаются у меня под пальцами")... Вашингтон Ирвинг ("Альгамбра")... другой гость Большого Шабаша "господин Жак с супругой" ("убежденный фальшивомонетчик")... германский император Рудольф II (алхимик) - все это извлечения из энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона... М. А. Орлов ("История сношений человека с дьяволом") - опять заимствования из шведского шабашеведения, чтобы создать вакансию для преподобного Антессера, заведующего булгаковским шабашем... Отсюда гора Блокула, превратившаяся в "Мастере и Маргарите" в Лысую гору... Бегемот - выродок из апокрифической ветхозаветной книги Еноха... Падший ангел Азазелло из того же сюжета... Александр Рюхин... а, этот в желтой кофте, который наивно думает, что "если звезды загораются, значит, это кому-то нужно?"... Ах, какое заблуждение и какая низость Афанасьевича так раздолбать своего почти коллегу по цеху и пролетарской... Чего? Солидарности? Хрена вам, а не солидарности... Туда же и Безродный, с которым тоже рассчитались по первое число... Нечего "бородатому комсомольцу" охаивать заведомо классическую пьесу Миши.

"А превращенный в борова "нижний жилец" Николай Иванович - что же Маэстро говорил про эту фигуру? - мельком подумал Нуарб. - Очень что-то интересное и почти современное... Ах да, под этот персонаж Булгаков подложил реального деятеля - Николая Ивановича Бухарина..."

И Нуарб продолжил чтение дненика: "Бухарчика, пламенного партийного Дон Жуана... Любимчика ВИЛ..." Безопасный, межу прочим, ход предусмотрительного писателя... Или же предусмотрительный ход безопасного писателя... Нет, это уже навет! Миша был придавлен, голодал, холодал, рыдал от любви, измены, много читал энциклопедических словарей... Говорят, даже писал письмо самому С-ну. Я не верю, но чем черт не шутит... Или Азазелло?"

Дальше читать было неинтересно, и Нуарб снова перелистал блокнот. Взгляд остановился на ничего не говорящих значках, которыми была исписана четверть последней страницы. Это открытие не очень его взволновало и не заронило в его незагруженную мыслями голову никаких ассоциаций или загадок, которые ему захотелось бы разгадать. Текст-абракадабру он посчитал пустой прихотью Позументова-старшего и больше к нему не возвращался.

Нуарб закрыл блокнот и вложил его обратно в жестянку. Не торопясь, сунул ее под брючный ремень, и с пакетом в руках зашагал прочь. Проходя мимо пруда, он, наконец, увидел бело-черную парочку лебедей, они выплыли из насыпного островка, мерно скользя по водной глади. Позади них оставался неглубокий быстро сливающийся след. Непонятно почему, но в сердце Нуарба затеплилась надежда... Он ощутил какую-то очень прочную внутреннюю связь с тем прошлым, к которому только что прикоснулся через рукопись в блокноте.

Нуарб уже миновал аллею, обрамленную канадскими кленами, когда его кто-то окликнул. Он обернулся и увидел человека в необычном одеянии: кофейного цвета смокинг, белоснежная манишка, бордовая с золотистыми крапинками бабочка... Даже перхоть, мелким снежком осыпавшаяся на плечи с гордо посаженной головы, увенчанной воистину львиной гривой, ничуть не умоляла торжественности первозданной новизны смокинга, аккуратно подстриженных седеющих усов и высокого, без единой морщины лба. Последним штрихом, подчеркивающим великолепную строгость стиля незнакомца, был элегантный, крокодиловой кожи кейс, который он держал в левой руке.

Однако необычайность одеяния этого денди заключалась не в роскошной гармонии смокинга и прически, а в том, что резко контрастировало с роскошным обликом незнакомца и что сразу и резко бросалось в глаза - он был обут в обычные светлые кроссовки, какие продаются в любом не шибкого пошиба спортивном магазине.

- Вы - Нуарб? - спросил незнакомец и положил на грудь руку, облаченную в кремового цвета лайку. - Впрочем, можете не отвечать... Давайте пройдем вон к той лавочке и немного побеседуем.

Нуарб от такого неожиданного поворота несколько растерялся, однако опыт жизни подсказывал, что перед ним тот самый Господин Случай, который приходит очень нечасто, и поэтому проявлять к нему высокомерие - последняя глупость. Он последовал за незнакомцем, который подойдя к лавочке, находящейся на самой близкой к воде дорожке, опустился на нее, поставив рядом с собой кейс.

И ветерок, дующий с пруда, подслушал следующий диалог. Вернее, часть его, поскольку начало разговора порывом тепляка было бесследно рассеяно. Впрочем, это не помешает читателю понять основное содержание беседы.

- ...Не стану скрывать, нам нужен такой исполнитель, который ни при каких обстоятельствах не подведет и, что еще хуже, не будет одновременно играть на двух скрипках, - размеренно говорил человек в смокинге.

- Вы хотите сказать - не буду ли я сидеть на двух стульях?.. А, собственно, о какой сумме идет речь? - спросил Нуарб.

- При удачном исходе, можете рассчитывать на 200 тысяч европейской валюты.

- Извините, но это не те деньги, ради которых можно рисковать свободой, а то и жизнью.

- Не горячитесь, молодой человек, за такие деньги можно рисковать и не дрожать за собственную жизнь. Все равно живым из нее никому не удастся выбраться... - Незнакомец вдруг отвлекся от разговора и стал озираться. Скрадывая голос, произнес: - Послушайте, любезный, а вы, случайно, не привели за собой хвост? Вон в той черной машине, которая у дебаркадера, кто-то берет нас в объектив... Как будто отблески оптики...

Нуарб сплюнул и стал закуривать.

- Если кто и привел хвост, то только не я.

- Ладно, не психуйте... Вас должна вдохновить сама мысль избавить человечество от этой иконы зла, прикоснуться к ней руками, а потом рассказывать своим детям и внукам как вы спасали Вселенную. Не кокетничайте, берите кейс и... Вижу по глазам, что вам мое предложение пришлось кстати... Купите себе одежду, побрейтесь, сходите в Сандуны, а то, простите за откровенность, от вас пахнет.

- От меня пахнет бараком и нарами, на которых я парился столько лет.

- Не стоит сердиться, молодой человек, когда будете передавать полотно - а я надеюсь, что это произойдет быстро - накину вам еще пару штук.

- Ага, не накиньте только на шею удавку...

- Берите кейс, пока я не передумал.

- А если... В жизни ведь всякое бывает, я могу внезапно умереть или попасть под трамвай, или, не дай Бог...

- Берегите себя. Ну, а если все же Всевышний призовет вас безвременно, то утешением для нас станет официальное свидетельство о вашей смерти. Всё остальное в расчет не принимается. Теперь о связи... Вот, возьмите этот мобильник, в нем только один номер, по которому вы позвоните, когда выполните работу. Дадите нам знать. И, ради Бога, не пытайтесь связаться со мной. Впрочем, для вас я никто, господин Nemo... Если появится необходимость, я вас найду сам. Но на всякий непредвиденный случай запомните такую фразу: "Человек - побочный продукт любви". Тому, кто скажет вам эти слова, можете полностью довериться.

- Я с такой формулировкой категорически не согласен... Человек - это...

- Звучит гордо?

- Да, если хотите...

- И все же остановимся на том, что это побочный продукт любви.

- Но нельзя ли поинтересоваться - кто заказчик?

- Это особый случай, не поддающийся рациональному объяснению.

- Намек на сверхъестественное? Не хотелось бы иметь дело с дьявольщиной, хотя я в эту ахинею не верил и не верю.

- Это ваше личное дело, но при этом не забывайте, что только богам открыты...

- М-да... Создается впечатление, что вы пытаетесь воздействовать на мою подкорку? Так сказать, зомбируете... Скажу честно, за все годы, которые я провел ТАМ, меня этим не проймешь. Но если разговор окончен, разрешите мне откланяться, тем более меня ждут дела.

- Подождите, а деньги?

- Нет, нет, деньги пока оставьте себе. Когда будет сделана работа, тогда и рассчитаетесь...

- Понимаю, боитесь зависимости. Напрасно, это не те деньги, из-за которых можно волноваться. Берите и ни о чем плохом не думайте!

- Нет, спасибо, такой уздечкой вы меня не взнуздаете. И, вообще, я не люблю, когда мной манипулируют... О результатах сообщу, следите за газетой "Вечерние новости". Когда в ее рекламном разделе появится объявление о продаже зорянок, знайте - полотно добыто, и вот тогда можете, прихватив сей кейс, назначать мне встречу.

- Зорянки? Это слишком сложно и не типично для Москвы... В объявлении речь должна идти, допустим, о скворцах, синицах, в крайнем случае, о канарейках... Да, о четырех канарейках. - Таинственный незнакомец понизил голос до шепота, что крайне удивило Нуарба. - Но для подтверждения этого вы должны позвонить по тому, единственному, номеру, в мобильнике. Он предназначен только для одного звонка, вашего. Вам ответит мужской голос и скажет следующее: "К сожалению, министр ранее семи часов не освободится".

- А что мне сказать?

- Скажете: "Пардон, я, кажется, ошибся... Слово "пардон" будет для нас ключевым... Произнеся эту фразу, сразу же отключите трубку. Это будет ваш сигнал о выполненном задании. И с этой минуты, каждый день, в районе семи часов, здесь, на этой лавочке, вас будет ждать человек, которому вы и передадите холст, а он вам - этот кейс... А сейчас, пожалуйста, повторите пароль.

Нуарб повторил и человек остался доволен.

- Память у вас отменная, и это вселяет надежду на успех, - он снова начал озираться. - Что ж, будем прощаться?

Нуарб, глядя на сверкающие пруды, тихо произнес:

- Извините, я не хочу быть назойливым, но одна деталь меня все же смущает...

- Что вы имеете в виду? Кажется, у нас вполне очевидное взаимопонимание? Или это не так?

- Не совсем... Идя на такое дело, вы не можете не знать, что у Малевича было пять квадратов, три черных, один красный и один белый... на белом. И размеры разные, владельцы их тоже - с бору да с сосенки... Так какой квадрат желает лицезреть ваш заказчик?

- А я-то уж было подумал, что вы полный профан в живописи... Вполне корректный вопрос, и я ценю это... Нужен тот квадрат, который не абсолютно беспросветный, как космическая ночь, а с характерным просвечивающимся сквозь ночь рисунком. Тот, который был представлен на выставке Малевича в 1915 году. Кажется, экспозиция называлась 0,10?..

- Это упрощает и одновременно усложняет мою задачу. Упрощает потому, что не надо искать другие квадраты, а усложняет, или делает ее почти невыполнимой по причине слишком уж надежных хранилищ Третьяковки.

- А почему вы решили, что квадрат хранится именно там?

- Я сам ничего не решал, об этом писали газеты... - Здесь Нуарб слукавил - узнал он об этом от Маэстро. - Но вы правы, нужна дополнительная проверка, газеты публикуют столько вранья и всяких нелепиц, что если им верить... Как бы то ни было, речь идет не о том четырехугольнике... прошу прощения - квадрате, который хранится у Пиотровского в Эрмитаже... Этот - второй или третий, состряпанный учениками Малевича. Копия первого, но не первый... Вам ведь нужен первичный, подлинный квадрат, не так ли?

- Мой шеф спит и видит оригинал, помеченный 1913-м годом... Размеры... минуточку, сейчас достану очки и... Запомните или вам записать его параметры?

- Такое не забывается... Его размер известен всему подлунному миру, - значительным тоном произнес Нуарб, - однако, говорите, ибо повторение - мать учения.

- 53 на 53 сантиметра... Чистой воды квадрат и, умоляю вас, не обзывайте его прямоугольником или четырехугольником, заказчик от этого приходит в ярость.

- Тогда пожелайте мне успеха.

- Действуйте и... не промахнитесь...

И надо же было случиться, что в то время, когда Незнакомец, наблюдал за неспешно удалявшимся Нуарбом, в Третьяковской галерее, вернее, в ее филиале на Крымском валу, произошло крохотное и потому никем не замеченное событие, повлекшее впоследствии гигантские изменения в противостоянии Минуса с Плюсом. Одна из картин, покоящихся на металлических стеллажах, непроизвольно сдвинулась с места, беззвучно сместилась к краю полки и опасно зависла, грозя потерять равновесие. Недоставало лишь какого-то ничтожнейшего толчка, неуловимой вибрации, чтобы полотно на одну миллионную миллиметра приблизилась еще ближе к пропасти... И толчок, никакими приборами не зафиксированный, произошел. Это случилось в тот момент, когда Нуарб, почувствовав вдруг какой-то свербёж в носу, громко чихнул. Именно в этот миг картина спикировала со стеллажа вниз и, каким-то чудом минуя стройные ряды других полотен, проскользнула между ними и вновь заняла вертикальное положение, но уже в ряду Второстепенных. Теперь по левую сторону от нее мирно дремали импрессионисты, а справа - незримо бесновался бестолковый сюрреализм.

Позже скажут, что "Черный квадрат", словно провалился сквозь землю. По каким-то непонятным причинам его потом не смогут обнаружить, считая пропажу похищением, о чем, на всякий случай, никто не поспешит заявить в правоохранительные органы.

А прочихавшийся и ничего не подозревавший Нуарб миновал памятник великому баснописцу и вышел к пруду, на зеркальной глади которого застыли два лебедя - аспидно черный и белоснежный. Черное на белом... нет, пожалуй, белое на черном... Он зачерпнул горсть воды, окропил ею лицо, и, подняв голову, узрел великолепие голубого неба, ощутив в тот же миг непередаваемый восторг бытия. Однако, какое-то необъяснимое искушение заставило его наклониться и взглянуть на колышущееся в зеркале пруда отражение. И то, что он там увидел, повергло его в изумление: на него смотрела улыбающаяся молодая женщина (а кто же еще мог проявиться в тихих водах Патриарших прудов?) и как будто что-то говорила. Нуарбу показалось, что он расслышал ее слова: "Жизнь - это искусство извлекать значительные выгоды из незначительных обстоятельств". И тут он понял, какого свалял дурака, когда отказался от денег.

Спеша и спотыкаясь, он поднялся на берег и бегом устремился в аллею, где остался человек с кейсом. Но когда он приблизился к оранжевой скамейке, увидел на ней лишь шевелящиеся комочки тополиного пуха и - о, чудо! - пришпиленную к спинке купюру достоинством в пятьдесят евро. "Экая мудрая скотина, - выругался Нуарб и осторожно снял купюру. - Этот тип знал, что я вернусь... Знание - сила... знание человеческих инстинктов - двойная сила". Но отражение в воде?.. Впрочем, что только не причудится человеку с похмелья.

Он вытащил из кармана выданный ему мобильник и высветил номер. Запомнить его не составляло особого труда: 53 - год смерти Сталина, 17 - год Великой Октябрьской, 91 - незабвенный путч и еще совсем простая цифра 5 - пятиконечная звезда... Закрыв глаза, он в уме еще раз зафиксировал в памяти нужное сочетание цифр и, широко размахнувшись, бросил трубку в тихую гладь пруда. Она негромко булькнула и плавно пошла ко дну, а с ней и улики, которых Нуарб всегда старался избегать.

В кафе, куда он зашел подкрепиться, пахло так вкусно и так было чуждо непривычно, что ему вдруг захотелось вернуться туда, где остались провонявшие казенщиной бараки и неусыпно бдящие черные силуэты вышек... Однако, после кофе с приличным гамбургером пасмурные мысли отошли на второй план, и он понял, как должен поступить. Расплатившись, вышел на солнечную сторону улицы, где было так отрадно светло, где каждый пешеход жил своей ненавязчивой жизнью и где зазывно бурлил рекламный вал предпочтений. На уличной растяжке прочитал: "Открытие выставки художников группы "Бубновый валет" состоится 13 августа, в Манеже".

"Бубновый валет, бубновый валет... - начал вспоминать Нуарб. - Что-то знакомое... и об этом, кажется, мне рассказывал Маэстро..."


Глава шестая


В редакцию Виктор Штольнев приехал почти в одно и то же время с редактором Финкильштейном. Обменялись рукопожатием и несколькими репликами, и Штольнев принялся за вычитку своего материала, уже сверстанного для следующего номера. Но пока он летел в Москву, главы "большой восьмерки" в последний момент приняли внеплановую резолюцию, касающуюся положения на Ближнем Востоке, где на территории Ливана уже шла настоящая война между Израилем и боевиками из Хезбаллы.

Вычитав и внеся в материал незначительные поправки, Штольнев зашел к редактору, в кабинете которого и состоялся разговор по горячей теме:

- Ты думаешь, жизнь двух солдат стоит настоящей войны? - спросил Штольнев. - Может, в этой связи нам следует дать какой-нибудь комментарий?

- События развиваются настолько стремительно, что любой комментарий завтра устареет. А мы ведь не газета... - И вдруг Финкильштейн сменил тему разговора: - Ты лучше скажи, когда, наконец, соберешься в командировку?

- Я не думаю, что это надо делать сломя голову. Да и самолеты падают чуть ли не каждый день.

- Ты имеешь в виду катастрофу А-310 в Иркутске?

- Не только... и в Крыму разбился борт с начальством из ВМФ, сочинский рейс накрыла морская волна... Очередная обойма авиакатастроф.

- Не беспокойся, на одной и той же посадочной полосе вряд ли смогут произойти два ЧП подряд.Ты ведь должен лететь до Иркутска?

- А другого пути в долину реки Ивановки, как мне кажется, нет.

- Обязательно прочти мой материал об этом нейтринном телескопе, я его уже перебросил на твой компьютер. Всё не так просто, как может показаться на первый взгляд... - Финкильштейн поднялся и подошел к окну, из которого открывался прекрасный вид на подернутую голубоватой дымкой Москву. Не оборачиваясь, снова заговорил: - Подумай, в самое трудное для России время... в 1992 году, правительство принимает решение финансировать этот безумно дорогостоящий проект, как будто более важных дел не было. Это в то время, когда Валовой Продукт уже летел под откос, страна захлебывалась в политических катаклизмах, государственный долг все больше и больше зашкаливал! И вдруг выделяются колоссальные средства на строительство какого-то телескопа... Построили, причем - в рекордные сроки. Всё делалось в строжайшей тайне, ведь до 1998 года никто о нем и слыхом не слыхивал... К чему была такая спешка? И такая секретность?

- Да, это интересно... И ещё интереснее, если при этом учесть незапланированные консультации "восьмерки" с учеными. Но Чагин - хитрован, не раскалывается.

- И не расколется.

- Зачем тогда приглашал на Байкал?

- Как интеллигентный человек, он должен был так поступить... И, возможно, надеялся, что Байкал далеко, просто так туда не поедешь, мало ли что...

- А и в самом деле, зачем туда ехать, тратить деньги и время? Я лучше в свою любимую Японию смотаюсь, там хоть вода теплая.

- Не спеши с выводами. Почитай материал, прикинь, ты же опытный журналист и сможешь отличить фуфло от стóящей информации... Так что оформляй командировку и дуй. Попытайся наладить отношения с другими сотрудниками лаборатории, наконец, влюби в себя какую-нибудь лаборанточку... Сам знаешь, как добывать информацию, а то, что за этим кроется что-то чрезвычайное, я не сомневаюсь. В крайнем случае, при абсолютном нуле информации, возьмешь интервью у бортпроводницы, которая спасла жизнь двум десяткам пассажиров.

- Да о ней растрезвонили все, кто мог и в России, и за...

- Это неважно, когда все о ней подзабудут, мы дадим твой очерк. Она молодая, красивая, а о таких людях писать всегда интересно... Но решать тебе.

Уже находясь в аэропорту, Штольнев позвонил в офис Чагина. Женский голос ответил, что Нестор Петрович отбыл в Академию наук и возвратиться не раньше трех часов.

В Иркутск Штольнев вылетел из Шереметьева на самолете авиакомпании "Сибирь", на борту такого же А-310, один из которых неделю назад не вписался в посадочную полосу Иркутского аэропорта и сгорел почти со всеми пассажирами.

Полет начался довольно успешно: и вовремя вылетели, и набор высоты прошел спокойно, и Урал с его непогодой уже остался позади, но после Новосибирска начались странности. Бортпроводница, до этого момента безукоризненно собранная и улыбчивая, вдруг стала часто бегать в кабину пилотов, и Штольнев в какой-то момент отметил, что ее ухоженное лицо стало меняться. По ее тревожному взгляду, вдруг побледневшим щекам стало заметно, что девушка чем-то взволнована. Затем он увидел, как она переговаривается с другой стюардессой и что-то той втолковывает, тревожно поглядывая в сторону салона.

И вот наступил момент, которого Штольнев боялся, хотя каким-то необъяснимым образом чувствовал, что все к этому придет. Прозвучала команда пристегнуть ремни безопасности и сохранять спокойствие. Это произошло где-то над Минусинском. Штольнев пристегнулся и мысленно стал прощаться со всеми, кто ему дорог.

Он смотрел в иллюминатор, но там кроме мрачной глубины облаков ничего не было видно. Слух его обострился до такой степени, что он расслышал, как где-то в передних рядах женский голос утешал кого-то, скорее всего ребенка: "Котик, не бойся, поцелуй крестик и боженька нам поможет..."

Потом раздался детский плач, какой-то мужчина попросил таблетку валидола, бортпроводница снова скрылась в кабине самолета, а когда вышла, все отметили ее мертвенную бледность. Однако выучка девушку не выдала: спокойным, размеренным, без малейшей накладки голосом она произнесла: "Уважаемые пассажиры, по техническим причинам посадка самолета задерживается. Прошу вас сохранять спокойствие и оставаться на местах с пристегнутыми ремнями. Быть может, кто-то желает минеральную воду?" Чей-то не очень трезвый голос ответствовал ей: "Тащи лучше, дочка, сюда водяру, и как можно больше..." Этот зычный голос неожиданно разрядил несносную, словно притаившуюся, тишину, грозящую панической бурей. Самолет начал делать круги, и Штольнев понял: лайнер сжигает топливо, а это значит, что намечается аварийная посадка. Он вдруг вспомнил слова редактора о невозможности сразу двух ЧП на одной и той же посадочной полосе, и начал считать круги, ориентируясь по двум дымящимся внизу заводским трубам и по синей ленте Ангары. Один виток... второй... третий... Монотонное, не сулящее ничего определенного кружение.

Но что примечательно - по мере того как самолет выжигал топливо, кружась, над Иркутском, лица у проводниц светлели, они всё увереннее откликались на просьбы людей и уже вовсю улыбались. И это были не вымученные улыбки. А та стюардесса, которая объявила о задержке посадки, в закутке возле пилотской кабины уже подкрашивала губы у небольшого зеркальца. "Значит, она готовится к встрече, значит будем жить..." - подумал Штольнев, ощутив прилив надежды. И когда завершился семнадцатый круг, самолет выровнял курс и пошел на посадку.

Штольнев отвернулся от иллюминатора, зажал руки между колен, подался вперед и, закрыв глаза, молча начал читать "Отче наш". Затем перешел на счет - самое эффективное средство в критические минуты. Так бывало и в Чечне, так было и в Сараево, когда кругом свистели пули и рвались снаряды. Когда подошел к третьей сотне, самолет встряхнуло, и вместе с этим толчком по салону пронесся общий вздох облегчения. Шасси уверенно коснулись бетонки... пробежка... торможение... и...

Он встал в очередь на выход, но уже у самого трапа вдруг раздумал выходить и прошел в пилотскую кабину. На всякий случай достал из кармана журналистское удостоверение.

В кабине было тихо. Один из пилотов жадно пил воду прямо из литровой бутылки, другой поливал минералкой лицо, голову - и в этом действе был что-то такое, от чего и Штольнев почувствовал влагу под веками. Расспрашивать летчиков он посчитал крайне неудобным. Едва сдерживая дрожь, пошел на выход.

Какая разница, что и почему случилось, важно, что благополучно приземлились и, возможно, все обязаны жизнью этому лысоватому в белой сорочке с галстуком мужику, который охлаждал себя обычной минералкой... Позже он прочтет в газетах, что авария по существу была неотвратимой, что только благодаря высокому профессионализму... И так далее...

Выйдя на бетонку, он поразился обилию пожарных и машин "скорой помощи". Слышались причитания и слезы радости, кто-то выкрикнул "Всем чертям назло мы долетели!" "Да, кто-то, видимо, очень хотел, чтобы я сюда не добрался, но потом передумал... А с какой целью?" Штольнев достал сотовый и набрал московский номер Чагина. Ученый оказался на месте. Сообщил что завтра вылетает в Иркутск, пообещал созвониться с лабораторией в долине Ивановки и распорядиться о встрече журналиста. Это была приятная новость, ибо ничто так не нервирует командированных людей, как перспектива какого-нибудь бытового неустройства.

Штольнев прошел в аэровокзал, ему нужна была городская справка, чтобы узнать, как добираться до устья речки Ивановки. Оказывается, конец не близкий: 106 километров.

Автобус должен был подойти через четыре часа. Журналист зашел в кафе, в нем было прохладно, вкусно пахло. В меню значился холодник с оливками. Но когда официантка принесла заказ, Штольневу вдруг стало дурно: видимо, дал о себе знать перенесенный в полете стресс. Он еле успел добежать до туалета, где его больно вырвало желчью. Сам виноват, не надо было курить натощак... Умылся холодной водой и все еще ощущая слабость в ногах вернулся за столик. Есть холодник не стал, выпил стопку водки, зажевав ее соленым ломтиком омуля.

Затем он дошел до автостанции, нашел местечко попрохладнее и поуютнее и принялся читать снятый с компьютера материал своего шефа о Байкальском подводном телескопе.

Начал с преамбулы: "В зимнюю экспедицию 1992 года в расчетной точке озера Байкал, на глубине 1370 метров, на расстоянии около четырех километров от берега, был установлен несущий каркас телескопа, подведены донные кабельные линии, связывающие его с береговым компьютерным центром управления и обработки данных. В апреле 1993 года была введена в эксплуатацию первая, а в 1996 году - вторая очередь установки. С этого момента Байкальский нейтринный телескоп наряду со сверхчувствительными детекторами MACRO (Италия) и SUPERKAMIOKANDE (Япония) вошел в число трех крупнейших в мире установок для исследования нейтрино высоких энергий. На нем зарегистрировано свыше трехсот миллионов мюонов космических лучей и выделены первые события от нейтрино высоких энергий. Поиск новых элементарных частиц и редких процессов ведется на недоступном ранее уровне чувствительности. В ходе зимней экспедиции 1998 года монтаж глубоководного детектора был окончательно завершен. Наступило время полномасштабных экспериментов.

Созданию байкальского подводного нейтринного телескопа предшествовала длительная работа по изучению природных свойств Байкала, создание глубоководной аппаратуры и эксплуатация стационарных установок. Результаты исследований показали, что озеро Байкал - одно из наиболее предпочтительных мест на Земле для создания глубоководных детекторов черенковского излучения элементарных частиц. А разработанный интернациональным коллективом исследователей глубоководный стационарный детектор элементарных частиц - Байкальский нейтринный телескоп - оказался уникальным во многих отношениях. Особенности его работы, установки и эксплуатации то и дело требовали от специалистов неординарных научных и конструкторских решений, и они находили их".

Бросилась в глаза дата написания корреспонденции - март 1998 года. Он вспомнил слова Финкильштейна: БПНТ - супердорогостоящий, суперсекретный... Не сам телескоп секретный, а результаты его исследований. И он не один, в мире такие же телескопы есть в других местах, значит, речь идет о глобальной проблеме. А в чем она? Конечно, Чагин знает, но насколько он самостоятелен, чтобы предавать гласности то, чем он занимается и ради чего создано это нейтринное чудо?

Разбитый "Икарус" тащился долго, и температура в нем была такая, при которой вода уже начинает активно испаряться. Во всяком случае, в радиаторе она уже закипала... Но зато какие по сторонам пейзажи! Куда там Крыму, с его морской синевой и долговязыми кипарисами! Вместо этих черноморских прелестей здесь буйствовало роскошество сосен, пихт, вцепившихся в скалы, песчаных проплешин, на которых грелись под солнцем ужи и ящерицы. Штольнев увидел играющих в ветвях сосны белок с необыкновенно пушистыми хвостами. Потом взгляд уловил на далеком скалистом выступе силуэт неведомого зверя, смотрящего куда-то в нескончаемую таежную синь...

Глаза и душа журналиста отдыхали. Ни зверская тряска, ни жарища с духотой не испортили его настроения, и когда первые впечатления стали притупляться, он достал из баула видеокамеру и принялся снимать наиболее впечатлившие его картинки за окном автобуса.

В долину Ивановки прибыли, когда день склонялся к вечеру, и долговязые синие тени заполнили собой еще ярко освещенные скалы и поросшие густыми травами поляны.

Автобус остановился возле небольшого двухэтажного домика, над входом в который висела простенькая дощечка с надписью "Гостиница Вега". Штольнева приняла моложавая брюнетка, и сказала, что для него уже приготовлена комната наверху, с видом на Байкал. Абсолютная любезность и предупредительность.

Комнатка оказалась небольшой, но очень светлой и чистой. На столе - синяя ваза с полевыми ромашками. Кровать - на манер старой деревенской: высокая, под льняным, с узорчатым подзором, покрывалом и с пирамидой из трех подушек разной величины. У кровати - новые шлепанцы, на крючке вышитое полотенце, а на окнах белоснежные шелковые, тоже с кружевной окантовкой, занавески.

Когда он подошел к окну, возглас восхищения застрял у него в горле. Позже в разговоре с женой по телефону он скажет: "Мы с тобой были на Ривьере... Красиво, да? Очень! Мы были в Шотландии, согласись, красота неописуемая... Впрочем, как и на Канарах или в Черногории, но здесь... У меня просто нет слов... Перед Байкалом все красоты мира меркнут. Поверь, все остальное - замусоленные рекламные картинки, а здесь - невероятное ощущение космической красоты и величавости."

Он глядел на гигантскую водную равнину, прихотливо извивающуюся линию берега, и неизъяснимая тоска сжимала его сердце. Было такое ощущение, словно он один остался на всей Земле. А в это время, внизу, со стороны, жилых вагончиков-балков подъехала инвалидная коляска, в которой сидела светловолосая девушка. Взяв с колен книжку, но так и не открыв ее, незнакомка долго смотрела на озеро...


Глава седьмая


Клад, который добыл на Большой Садовой, Нуарб спрятал в дымоход старой печки, ставшей безработной после того, как ее основное назначение перешло к газовому отоплению. Предварительно он извлек из жестянки ювелирные изделия и два царских червонца. Затем, как бы между прочим, поинтересовался у Марии, где находится Третьяковская галерея и нельзя ли будет туда сходить. Этот разговор был для женщины приятнее приятного - раз человек потянулся к культуре, значит, не все потеряно. И она с энтузиазмом рассказала ему, где эта Третьяковка находится, каким транспортом до нее добираться, и что она, будучи еще школьницей, раз десять туда ходила и хорошо, что он напомнил, нужно еще раз обязательно там побывать.

На следующий день, когда Мария ушла на работу, Нуарб, прихватив с собой кольцо, сережки и золотую монету, отправился в Лаврушинский переулок. Оказавшись перед отреставрированным зданием Третьяковки, он был поражен его красотой, а, войдя в него, ощутил ни с чем не сравнимую атмосферу комфортности.

Он полез в карман и наскреб несколько рублей, которых, однако, хватило, чтобы попасть на выставку. Уже в первом зале его охватил неописуемый восторг. Потом были картины Куинджи "Березовая роща", "Украинская ночь". Стоя перед ними, Нуарб вспоминал, как рассказывал Маэстро про "Лунную ночь на Днепре" этого замечательного художника.

Потом были залы Шишкина, Левитана, Брюллова, в которых, впрочем, он долго не задерживался. Задержался лишь у картины Верещагина, на которой была изображена пирамида, сложенная из человеческих черепов... "Апофеоз войны" - прочитал он и удивился столь точному названию.

Насытив взор и сердце неожиданно прекрасными впечатлениями, и немного разочарованный отсутствием на стенах "Черного квадрата", Нуарб сошел вниз и постучал в дверь администратора. В комнате были три женщины и у той, которая сидела за большим столом, он поинтересовался - нельзя ли поговорить с Зинаидой Васильевной Угрюмовой? Женщины перекинулись взглядами, и та, которая за большим столом, самая старшая, оказалась бдительной особой и стала расспрашивать Нуарба - кем он доводится Угрюмовой, зачем она ему понадобилась и т. д. Он, разумеется, не знал, что женщина вела себя в строгом соответствии с музейными правилами внутреннего распорядка: всех посторонних, случайных и подозрительных лиц брать на заметку и никому ничего о галерее без нужды не рассказывать. Все же речь идет о баснословных ценностях, на которые зарятся все, кому не лень. Но Нуарб, нагнав на лицо побольше печали, сказал, что не доводится Зинаиде Васильевне никем, а просто выполняет просьбу ее брата, умершего в Красноярске и перед кончиной просившего передать сестре небольшую посылку. И все сразу встало на свои места, ибо кого не может тронуть столь трогательная история, в которой решающим словом была воля умирающего человека. Такова психология людей, даже если они до безобразия подозрительны и нудны. К сожалению, сказали ему, Зиночка уже здесь не работает, пришли бы, на недельку раньше... А живет... вот, пожалуйста, вам адресок...

Когда он уже собрался уходить, с языка непроизвольно сорвался вопрос:

- А почему в вашей экспозиции нет "Черного квадрата" Малевича?

Женщины снова нервно переглянулись, и если бы Нуарб был более внимательным, заметил бы в их взглядах смущение и искорки вины... Он же не знал, что в Третьяковке уже который день стоит тихий переполох: со стеллажа исчезла картина, которую в следующем месяце нужно везти в Лувр, по программе обмена культурными ценностями. Все охали и ахали, ломали голову и гадали, куда из надежно защищенного хранилища мог подеваться этот пресловутый "Черный квадрат"? Хотели обратиться в органы, но директор и начальник службы безопасности категорически такой вариант отвергли: будем искать сами - не могла же картина испариться сквозь бронированные стены хранилища.

- Эта картина находится в запасниках, в галерее современного искусства, что на Крымском валу... Мы ведь не можем одновременно экспонировать, весь фонд... Не хватает площадей... - и женщины опять переглянулись и облегченно вздохнули, когда любопытный посетитель скрылся за дверью.

Одна из трех служащих предположила:

- А вдруг этот тип из департамента культуры? Что-нибудь пронюхали... Ох, как рискует Сергей Павлович, скрывая этот инцидент.

Между тем, Сергей Павлович Суздальцев - директор галереи, соблюдая строгую конфиденциальность, уже привлек к работе одного частного детектива, чтобы тот за энную сумму провел негласное внутреннее расследование.

Чтобы дело не откладывать в долгий ящик и помня, что где-то его ждет кейс с крупной суммой, Нуарб поспешил к Угрюмовой по адресу, полученному в Третьяковке. Переулок Сивцев Вражек... Что-то это название ему напомнило, но что? Ага, дошло! на этой улице когда-то жил Булгаков, о чем ему тоже рассказывал Маэстро. Именно с этой улицы писатель перебрался в дом на Большой Садовой, который затем станет местом проведения Большого бала у Сатаны. "Экая чепуха, - подумал Нуарб, - такие истории сейчас можно увидеть по любому телеканалу. Даже похлеще, более закрученные, без этих пресно-смешливых и довольно неубедительных похождений Коровьевых, Азазелло в компании с каким-то идиотским котом Бегемотом".

Однако, чтобы добраться до улицы Сивцев Вражек, ему пришлось сменить несколько видов транспорта, и он боялся, что наличных финансов ему для поездки не хватит. Но, в конце концов, все проблемы разрешаются.

Быстро нашел дом, возле которого орудовал метлой дворник с буденновскими усами, указавший этаж и квартиру, где проживала Угрюмова. Это была самая затрапезная коммуналка. Дверь открыла седенькая пожилая женщина, в простенькой кофточке поверх синего изрядно поношенного домашнего халатика. Глаза живые, улыбчивые. "А какими еще они должны быть у человека, отдавшего Миру Прекрасного сорок лет своей жизни?" - подумал Нуарб.

Он тоже во всю улыбался, стараясь предстать воплощением вежливости. Его провели через большую кухню, где стояли три газовые плиты и три стола, и ввели в комнатушку метров в десять-двенадцать. Обычное место пребывания человека, у которого нет ничего за душой кроме самой души.

Нуарб вынул из кармана сверточек и, развернув его на столе, выложил сережки и кольцо.

- Это вам от Казимира Карловича... Позументова...

Женщина схватилась за сердце и тихо заплакала, но вдруг спохватилась:

- Простите, это сейчас пройдет...

Потом она принесла из кухни чайник, и за неспешным, хоть и несколько напряженным, чаепитием, он поведал ей все то, что ему наказал исполнить Маэстро.

- Умирая, он просил передать вам это, - кивок на золотые изделия, - и сказать, что помнил вас всю жизнь.

На лице хозяйки снова появились слезы, но теперь уже элегически потеплевшие.

- Это кольцо и серьги принадлежат его маме Зое Кориандровне, - Угрюмова приложила к глазам платочек. - А где похоронен Казимир Карлович? - спросила она.

Но гостю на этот вопрос ответить было нечем, и он лишь пожал плечами. Эта тема потеряла для него интерес. Теперь он думал, как бы половчее завести разговор о том, ради чего он тут, собственно, изощряется в сантиментах. И вдруг будто какое-то мистическое предопределение вступило в игру, ибо как еще можно было расценить следующие слова Угрюмовой:

- Казимир Карлович прекрасно знал живопись и ненавидел халтуру... О, сколько нервов он потерял в борьбе с защитниками и проповедниками "Черного квадрата"! Несколько раз он пытался содрать его на выставках со стены, за что его сначала отправляли в психушку, а затем - в тюрьму... Потом неоднократно привлекали и за частное коллекционирование произведений искусства, тогда ведь это не поощрялось... А ведь чистейшей души был человек!.. "Черный квадрат" - лишь предлог... Я ведь тоже из-за этого идиотского "Квадрата" пострадала.

Ну что еще нужно, чтобы продолжить разговор в намеченном русле? Нуарбу не надо было изображать заинтересованность, что, естественно, не осталось незамеченным хозяйкой этого убогого уголка.

- Однажды, когда меняли картины, я повесила "Квадрат" верх ногами, - продолжала свой рассказ Угрюмова. - По крайней мере, так мне сказал директор и влепил выговор... А где, скажите, у этой мазни ноги, а где голова? Да ее, как ни крути, как ни вешай, все равно нет - ни грана искусства, ни смысла. Это - чудовище в раме, и с ним так носятся, словно это какой-то Рубенс или Веласкес... А уволилась я после того, как меня чуть ли не обвинили в краже этой мазни: недавно "Квадрат" исчез со стеллажа. Словно сквозь землю провалился... - Женщина приложила руку к сердцу, видимо, сбилось дыхание. - Я клялась всеми святыми, что ничего не знаю, но меня допрашивал какой-то частный сыщик... он даже сюда приходил... искал, вынюхивал, махал перед моим носом пистолетом... как будто я могла украсть это... простите за выражение, черное дерьмо... - И женщина снова, склонив голову, заплакала.

А у Нуарба на языке уже зудел вопрос: "Вы имеете в виду первый "Квадрат", который был написан в 1913 году?" Но сказать не успел, Угрюмова взяла с этажерки старомодный ридикюль и вынула из него фотографию:

- Смотрите внимательно, молодой человек, вам наверняка знакомо это лицо...

Нуарб вгляделся в долговязую, тощую фигуру в котелке, в пальто с большим шалевым воротником. Лицо на фотографии, действительно, кого-то напоминало, но сразу не вспоминалось... Да, глаза... большие, как бы немного удивленные... Черт побери, конечно же, он знает эти глаза! Молодой Маэстро! Никаких сомнений не может быть!

- Кажись, Казимир Карлович?.. Интересно, какой год?

- Уже после войны, если не ошибаюсь, 1946-й. После демобилизации... он служил в дивизионной газете иллюстратором... А я была корректором, там и познакомились... - и снова влага наполнила глаза женщины.

На другой фотографии Нуарб увидел троих взрослых и мальчика, сидящего на коленях у женщины. Мужчины в строгих костюмах, при бабочках, женщина с коротко подстриженными волосами - в платье в полоску... Очень красивая. У нее на коленях, широко раскрыв глаза, устроился мальчуган в матросской форме, лет... Трудно сказать... Может, полутора, может, двух.

Палец Угрюмовой легонько прошелся по лицам, застывшим на пожелтевшей фотографии. Уже более твердо она прокомментировала:

- На этой фотографии Казимир Малевич, Карл Вольфрамович Позументов и Зоя, его жена...

- Не много ли Казимиров на одном небольшом снимке? Или тогда это было модное имя?

Женщина закрыла альбом. По ее лицу было видно, что ее беспокоят сомнения - стоит ли этот визитер того, чтобы открыть ему семейную тайну? Всё же решилась - как никак человек пришел не с пустыми руками и вроде не нахал.

- Понимаете, жизнь порой выкидывает такие коленца... Художник Малевич дружил с Карлом Позументовым... Даже не столько с ним, сколько с его женой Зоей... Она позировала Малевичу, гуляла с ним в парке, когда туда приезжал духовой оркестр, и злые языки говорили, что она изменяет мужу... И тот ревновал... так ревновал... Однажды, когда Зоя сидела в кресле с веткой махровой сирени, а Казик Малевич делал с нее набросок, подошел Карл и, ни слова не говоря, взял тюбик с сажевой краской и почти весь выдавил на этюд. Они тогда даже подрались... Зоя клялась, что ничего такого между ней и Малевичем нет, однако, когда родился ребенок по настоянию Зои его назвали Казимиром... Карл даже хотел с ней развестись, но потом его вместе с Зоей забрали, как многих, и, они не вернулись... Поэт М. говорил, что Карла взяли по доносу Казимира, хотя в это с трудом верится... Но что, молодой человек, любопытно: в силу каких-то обстоятельств, когда Казимир Позументов подрос, он проявил склонность к живописи, стал неплохим художником, но главное, стал выдающимся коллекционером... За что и пострадал...

Нуарб слушал женщину и вспоминал барачные беседы с Позументовым, дневник Позументова-старшего - и многое для него начало вырисовываться в совершенно ином свете. И не в лучезарно-розовом, а в притаённом мышино-сером. Да, все это весьма интересно, но вопрос вопросов - какие "Квадраты" Малевича хранятся в Третьяковке, и есть ли среди них тот, заветный, который был выставлен на петроградской выставке футуристов "0.10" в 1915 году? И за который можно получить кейс, полный европейских денег?

- Но все же почему картины Малевича, и в частности "Черный квадрат", так высоко ценятся на Западе? Он действительно гениальный художник? - спросил Нуарб и удивился собственному тону.

Угрюмова едва не обомлела, ее щеки покрыла опасная бледность, губы сжались в тонкие жгутики и пальцы начали мелко дрожать. Но, собравшись с духом, она попыталась ответить:

- Понимаете, молодой человек, вкусы западной публики... нет, я не так сказала... не публики, а пройдох от искусства... настолько извращены, что они могут кучу навоза представить шедевром и продать её за миллион долларов... Таково, увы, наше время - всё шиворот-навыворот... Что касается самого Малевича... Я бы его убила... "Полночь искусства пробила, Супрематизм сжимает всю живопись в черный квадрат на белом холсте". Это его слова... Он возомнил себя гением, и даже утверждал, что его "Черный квадрат" - это символ победы над Солнцем. Дескать, последняя точка в бытии. Он намеревался присвоить полномочия Бога, а это истинным Богом не прощается... Вы заметили - в последние годы Солнце стало светить ярче, жара стоит такая, что люди от нее мрут, словно мухи? В одной Франции за лето погибло тридцать тысяч человек... Такого никогда не было... Вот, говорят, парниковый эффект... Ерунда! Это Эффект Малевича, который своим бесовским "квадратом" затмил Вселенную! - Угрюмова хрустнула пальцами.

Нуарб уже не смотрел на женщину. У него появилось ощущение, что он в палате для умалишенных. Но и уходить без необходимой информации было бы глупо. И он, напялив на лицо выражение крайней заинтересованности, продолжал слушать... А Угрюмова говорила:

- Так Творец пожелал: любое слово человека, сказанное в определенный момент, может превратиться в действие. Поэтому пока существует в мире этот "Квадрат", Солнце будет продолжать разрушаться, вернее, - истощаться. Как это будет происходить, адресуйте этот вопрос физикам, я же, как человек верующий, знаю - грядет страшная беда...

- Так чего же проще - взять и сжечь эту... - Нуарб хотел употребить ненормативное прилагательное, но воздержался, - ...этот дурацкий "Квадрат"... И почему вы сами этого не сделали?

- Хотела, уже нашла художника, который исполнил бы копию, чтобы его подменить. Но, когда решилась, "Квадрат" вдруг пропал, словно растворился... - Женщина отвела взгляд, словно смутившись. - Его явно кто-то бережет. Понимаете? А зачем? Зачем хранить в лучшем музее страны вещь, которая несет гибель всему? Значит, что бы вы, атеисты, ни говорили, а в мире существует какой-то Противобог... Или Сатана, Черт, Нехристь - не знаю кто еще, но такая сущность, которой все под силу...

- Вы думаете и Малевич из их числа?

Угрюмова задумалась. Цвет ее лица приходил в норму.

- Не думаю... Казимир Позументов не причислял Малевича к нечистой силе... Разве что отражатель... и то не он сам, а его творение, о котором мы сейчас ведем речь... Или как передающая антенна... Извините, молодой человек, я не так современна, чтобы разбираться в технических тонкостях. Впрочем, такой же отражатель и Михаил Афанасьевич Булгаков. Ведь это ему мы обязаны появлением в Москве Сатаны!

И Нуарб, чтобы, наконец, получить то, за чем сюда шел, напрямую спросил:

- А где хранится... вернее, хранился до пропажи тот "Черный квадрат"? В здании в Лаврушенском переулке или же на Крымском Валу?

В глазах Угрюмовой появился свет надежды, они воссияли улыбкой.

- Я сразу поняла, что вы неспроста пришли ко мне, раз задаете такие вопросы... Я вам все расскажу: где он хранился, в каком боксе, на каком стеллаже, только, пожалуйста, найдите его и... Попадись он мне на глаза, я бы его умыкнула и... - на лице женщины мелькнуло что-то похожее на злорадство.

Нуарб вытащил из кармана золотой червонец и положил на стол, возле руки Угрюмовой.

- Это вам на проживание...

И лучше бы он этого не делал, ибо лицо женщины сморщилось, плечи вздрогнули, и она разразилась плачем.

- Какой чудовищно продажный мир, - запричитала она, - может, и в самом деле он не достоин существования... Мне платят за то, что я хотела как лучше... Я знаю, что это за деньги... Их когда-то у Казимира Позументова было много, но они не принесли нам счастья... Мы расстались... - Она черенком чайной ложки отодвинула червонец. - Заберите эту заразу и не думайте, что все инфицированы золотой лихорадкой.

Нуарб взял монету, зажал ее в кулаке и поднялся с места.

- Извините за беспокойство, у меня и в мыслях не было вас обидеть... - и пошел к двери. Угрюмова, торопясь, произнесла:


- Молодой человек, вам может помочь Владимир Антонович Портупеев... Он работает электриком в Галерее современного искусства на Крымском Валу и раз в месяц, в целях профилактики электрической системы, имеет доступ во все боксы хранилища.

Вот так зигзаг удачи! Ждал, когда ему назовут адрес, но дали только номер телефона, который он запомнил и повторял всю дорогу, пока шел на автобусную остановку. Она была в конце Сивцева Вражка, как раз на углу Староконюшенного переулка.


Глава восьмая


Температура воздуха в прибрежной зоне Байкала била все рекорды. Плюс 41,3 градуса по Цельсию! Правда, в 1933 году она на одну десятую градуса была выше, и тогда это объясняли чрезмерной активностью Солнца. Однако, несмотря на зной, вода в озере была достаточно холодной, и Штольнев, поплавав минут десять, почувствовал, как начинают неметь пальцы и икры ног, и повернул к берегу. Выйдя из воды, он прошел к скальному выступу, взобрался на

него, намереваясь позагорать. Однако камень был настолько раскален, что очень скоро выносить его жар стало нестерпимо. Он спустился и спрятался в тени кустарника. Здесь дышалось легко, воздух был сухой, чистый.

Сквозь ветви жимолости ему хорошо была видна гостиница, пихта, росшая за нею. Вдруг он увидел коляску, в которой сидела все та же молодая женщина с книжкой в руках. Она подъехала к самому краю озера, и не успел Штольнев подумать об опасной ее близости к обрыву, как коляска наклонилась и стала сползать в сторону воды. Не раздумывая, он поспешил на помощь, однако не успел - коляска перевернулась и женщина оказалась под ней. На землю упала и книжка в глянцевой обложке. "Вечные мысли о главном" - успел прочитать он. Поставив коляску на колеса, помог незнакомке подняться, что оказалось делом нелегким. Ноги ее были беспомощны, поэтому стоило больших усилий усадить ее в коляску. На ее загорелом лице появилось смешанное чувство растерянности и досады, оттого что ее застали в столь неприглядной ситуации... Возможно, потому она довольно неприветливо произнесла:

- Спасибо вам и, пожалуйста, оставьте меня в покое...

- У вас большая ссадина на лице и, кажется, вы сильно ударились локтем. Побудьте пока здесь, а я схожу за йодом.

- Не надо, само заживет...

- Вам виднее, но я бы не рисковал... - Подобранную книгу он положил женщине на колени.

Она покатила в сторону жилых домиков, а он смотрел ей вслед и думал, о парадоксальной несправедливости сочетания увечья с красотой. Затем из-под ладони, окинул взглядом небо, на котором - ни облачка, ни птицы, одно неимоверно своенравное, но так необходимое и так нещадно палящее Солнце.

Когда после обеда Штольнев в своей комнате делал в блокноте записи утренних впечатлений, завибрировал лежавший на столе телефон. Он уже готов был произнести имя своей жены, когда услышал несколько глуховатый голос академика Чагина. Оказывается, тот только что при-летел в Иркутск из Москвы и теперь ждет машину, выехавшую за ним из Долины.

Встреча состоялась уже поздним вечером. Они прогуливались вдоль берега, под шорохи ночной живности и стрекот цикад.

- Как вам Байкал? - спросил Чагин.

- Пожалуй, нет в русском словаре слова, чтобы выразить... Сказочная планета, хочется от восторга реветь.

Штольнев хотел, было, закурить, но передумал - настолько ароматен был ночной ветерок-тепляк, ласкавший его лицо.

- Насколько мне известно, ваш телескоп находится глубоко в воде и не очень близко от берега, поэтому потрогать его руками вряд ли удастся?

Небосклон прочертил падающий метеорит, и это не осталось без внимания журналиста.

- Зато завтра сможете увидеть то, ради чего он создавался... - ответил Чагин. - Нет-нет, само нейтрино увидеть невозможно, только его след.

Они шли по грунтовой дорожке. Штольнев, затаив дыхание, вслушивался в рассказ академика. Вот оно, оказывается, как бывает...

Нейтрино, самая таинственная частица, открытая, как и планета Нептун, на кончике пера. Вычислил ее в начале 30-х годов ХХ века Паули, за что был удостоен Нобелевской премии. Но потребовалось целых 25 лет, чтобы эту эмансипированную гостью Космоса "ухватить за хвост", и сделал это другой Нобелевский лауреат - Фредерик Райнес.

Образуются частицы в результате реакций синтеза на Солнце и на других звездах при превращении водорода в гелий. Невидимая, не имеющая веса, но настолько всесильная, что в состоянии пронизать миллионнокилометровые толщи... Всепроникающая пуля Вселенной... Мирозданье живет воспоминанием прошлого. После Большого Взрыва Вселенная "от и до" заполнена квантами света, то есть фотонами, которых в каждом кубическом сантиметре Вселенной в миллиарды раз больше, чем протонов... Воистину - вечно блистательный мир...

Имя частице дал Энрико Ферми - нейтрино, то есть нейтрончик. Но пуля, проникающая сквозь материю, ее разрушает, во всяком случае, оставляет после себя явственные следы. Нейтрино же, пронзает Вселенную, Землю с ее водами и горными хребтами - и никаких следов. Эта загадочная частица вроде бы есть, и вроде бы ее нет.

В тот вечер Штольнев узнал от Чагина о том, какие бывают нейтрино - реликтовые, лунные, атмосферные, солнечные... И что очень много еще в их космической биографии темного и неизведанного. Они - и посланцы прошлого, и предвестники будущего. Изучение их может привести к пониманию механизма возникновения Вселенной, к созданию новых видов энергии и, возможно, когда-нибудь поможет ответить на вопрос - существует ли "зеркальный мир", о существовании которого так настойчиво намекает квантовая физика. Сейчас в это трудно поверить, но ведь вероятность никогда не сводится к нулю.

Наука научилась, или почти научилась, ставить ловушки для нейтрино, и одной из них стал Байкальский нейтринный телескоп. Но есть еще НЕСТОР, созданный учеными Греции, России и Италии, французский АНТАРЕС и американский ICECUBE - гигантский нейтринный детектор в Антарктиде и там же нейтринный ледяной телескоп AMANDA. Не вода, а лед является вместилищем ловушек нейтрино и этот проект сулит серьезные результаты.

- И вся эта мощь ради одной неуловимой частицы? - задал вопрос Штольнев, пытаясь придать голосу шутливую интонацию.

- Да, средства воистину гигантские, - тут же отреагировал Чагин, - что, впрочем, соразмерно с затратами по изучению космоса. Но это только начало, впереди нас ждут еще более мощные сооружения, почти во всех частях света.

- А какова их отдача? Я имею в виду прикладной эффект. Ведь всему должно быть разумное финансовое обоснование.

- А каков прикладной эффект от того, насколько далеко человек плюнет или сколько в течение минуты может съесть земляных червей или скорпионов? - резко отреагировал Чагин. - Если он делает это быстро или в больших количествах, то ему выпадает честь попасть в Книгу рекордов Гиннеса. Человек от природы любознателен. Наука тоже любознательна, но она оперирует совершенно точными, экспериментально подтвержденными данными. Да, вопрос о пользе или отдаче того или иного научного проекта всегда возникает... Но это смотря на какой его фазе... Скажите, например, когда запустили первый спутник, какая от него была практическая польза? А ведь была, и называлась она Познание! Человек разумный без освоения пространства существовать не может. Что бы под этим ни подразумевалось - малое пространство или космическое. В Познании человек ненасытен, и его интересы неисчерпаемы - от физиологии дождевого червя до галактических скоплений или невидимых частиц высоких энергий.

Стрекот цикад, звездное небо... Смоляные запахи, смешивались с ароматами байкальских цветов...

- Вы сказали, что бывают солнечные нейтрино... Это моему разумению ближе. Во всяком случае, понятнее - ведь речь идет о главной сущности жизни...

После некоторой паузы ученый ответил:

- Если науку интересуют так называемые реликтовые частицы, то само собой, ей также чрезвычайно интересны процессы, происходящие на ближайшей к нам звезде. Вообще это настолько специфическая область знания, что без специальной подготовки обсуждать ее почти невозможно.

Чагин явно уклонялся от обсуждения этой темы. И Штольнев отчаянно, уже не страшась показаться неучтивым, выпалил:

- Вы полагаете, что я не в состоянии понять, какие проблемы ставит Солнце перед наукой вообще и перед вашими исследованиями, в частности?

- Вы, извините меня, Виктор, но этого сделать пока не может никто... - Чагин взглянул на часы со светящимся циферблатом. - да и время уже позднее и я не посмею отнимать у гостя время для сна... Завтра еду в Иркутск, вам ничего не надо привезти?

- Да вроде бы нет, - Штольнев глубоко вздохнул. - Ночь прекрасна. Жаль, если все это когда-нибудь кончится, - он сделал рукой дугообразное движение, отчего из его сигареты посыпались мелкие искры, этакий миниатюрный звездопад...

- Не будем пессимистами, за наш с вами век ничего не убудет и ничего не прирастет. - Чагин остановился и спросил: - Если бы вы улетали в космическое путешествие, что бы вы взяли с собой?

- Да хотя бы этот стрекот цикад... голоса ночных птиц... Не знаю, может, шелест берез... ещё - смех ребенка... Не знаю... Без всего земного не представляю свою жизнь... Всё относительно... Сегодня я видел девушку в инвалидной коляске, читающую книгу о вечной мудрости...

- Это Элга Гулбе, дочь начальника лаборатории Арвида Гулбе, - в голосе Чагина исчезли нотки напряженности, как будто смена разговора принесла ему облегчение. Он продолжал: - Когда-то ее дед... латыш... тогда еще двадцатипятилетний парень был осужден по 58-й статье и первые десять лет отбывал в Тайшетской колонии ГУЛАГа. Потом был отправлен в ссылку в эти края. После реабилитации в 1956 году, в Латвию не стал возвращаться, женился на сибирячке... Так многие делали... Сибирь укореняет... Его сын Арвид окончил физико-математический факультет МГУ, затем работал в Сибирском отделении Академии наук... Очень талантливый исследователь... Его конек - частицы высоких энергий... Элга тоже училась в Новосибирском университете, на физмате.

- А что с ней случилось?

- Достаточно абсурдная история - съехала с лыжни и упала в каньон... Как могли, собрали, но позвоночник есть позвоночник..

- Очень симпатичная девушка...

- Но несчастная... И в личной жизни драма... Был тут у нас на практике один московский пижон, закрутил ей голову и... Впрочем, банальная история, но Элгу искренне жаль.

Штольнев не стал рассказывать Чагину о дневном происшествии с коляской, тем более что его мысли были уже далеки и от девушки, и от прошедшего дня.

Вернувшись в гостиницу, не зажигая света, он встал у открытого окна и долго вглядывался в бесконечную ширь звездного неба, иногда опуская взгляд на темную прибрежную полосу, как бы пытаясь найти спрятанную во мраке линию горизонта, отделяющую все земное от небесного. Он понимал, что командировка превращается в банальную туристическую поездку. Чагин увиливает, а кто еще кроме него может дать исчерпывающую информацию? Гулбе? Другого варианта, кажется, нет, хотя... Штольнев поймал себя на нехорошо зудящей мысли, что он вдруг перестал понимать, что же, в конце концов, хочет узнать в Долине, какой материал нужен ему, его журналу и редактору. То есть, как и чем можно удивить или просто проинформировать читателя? Он спрашивал у себя: "Ты хочешь узнать, когда Солнце превратится в нейтронную звезду? Ты ведь только об этом и думаешь. И тебе, естественно, страшно... Ладно, а если узнаешь, что это, допустим, произойдет через год... через два, пять лет, или в пределах твоей жизни, что тогда будешь делать? Жить на всю катушку? А как это должно выглядеть? И что ты об этом напишешь? А если напишешь, кто поверит? И о журналистском долге ни слова, потому что при таком апокалипсическом раскладе всяческие долги и нормы утрачивают силу. Может лучше не знать, оставаться в неведении? Как будет, так и будет. Нет, тогда все лишается смысла, буквально все и само мое пребывание в мире... А я этого не хочу..."

Снилось много снов, но ни один из них не запомнился. Утро было лучезарным, солнечные зайчики суетливо тусовались на стенах, вазе, оставленном на столе мобильнике. Тишина покоилась над озером и в его глубинах, где детекторы беспристрастно фиксировали прочерки мгновений - следы таинственных пришельцев по имени нейтрино...


Глава девятая


Телефон Портупеева, номер которого назвала Угрюмова, не подавал признаков жизни. И поскольку время не ждало, Нуарб собрался и отправился на Крымский Вал, чтобы на месте попытаться найти неуловимого Владимира Антоновича. Но прежде он зашел в магазин, на витрине которого красовалась от руки написанная картонка: "Скупаем золото, серебро и другие драгметаллы".

Продавец, огромный, хамского вида неопрятный детина, на котором кирпичи можно было возить, взяв из рук Нуарба золотой червонец, долго его разглядывал, словно впервые увидел, после чего назвал действительно смешную сумму - три тысячи рублей. Видимо, рассчитывая, что если перед ним явный ворюга, то ободрать его - святое дело каждого жулика. Но клиент так посмотрел на оценщика, что у того затряслись руки, и с языка слетела уже близкая к номиналу сумма: 10500 рублей.

Вооружившись финансами, Нуарб почувствовал себя намного увереннее, даже позволил себе взять такси.

Прибыв на место, он сразу не пошел в музей, а походил кругом да около, понимая, что лишний раз засвечиваться ни к чему. Конспирация не помешает. Зашел в почтовое отделение и в телефонной книге отыскал все телефонные номера галереи, из которых выбрал один - справочную службу. Позвонил и попросил пригласить к телефону Портупеева Владимира Антоновича.

Все оказалось гораздо проще, нежели он предполагал: его сразу соединили с техническим отделом, где ответили, что да, такой здесь работает, но в настоящее время он ушел на обед.

Нуарб тоже сходил в кафе с космическим названием "Солярис" и, особо не нагружаясь, перекусил, запив обед стаканом томатного сока. Затем позвонил еще раз. Голос Портупеева оказался мягким, интеллигентным. Чтобы не лезть в фантастические дебри, Нуарб упомянул имя Угрюмовой, после чего Портупеев согласился с ним встретиться. Как раз в том же кафе, где Нуарб недавно обедал. Знак отличия: у Портупева в левой руке будет журнал "Здоровье". Никакой таинственной нарочитости в этом не было, просто в момент, когда позвонил Нуарб, он в этом журнале читал статью о простатите и его профилактике.

В кафе посетителей было немного. Нуарб устроился за предпоследним столиком, у самого пятачка эстрады. Когда Портупеев вошел в зал, Нуарб сразу его узнал по журналу и махнул рукой, привлекая к себе внимание. Тот даже улыбнулся, хотя небольшая редкая бородка и такие же небогатые седеющие усы половину улыбки спрятали.

- Что-нибудь выпьете? - спросил Нуарб, после того как гость устроился в на удивление уютном для такого заведения кресле.

- Благодарю, я только что плотно пообедал, выпил бокальчик кваса... Вот разве мороженое...

Когда на столике появились креманки с мороженым, Портупеев произнес:

- Чем могу служить, молодой человек?

- Вопрос проще простого... Если в ваших силах, помогите найти одну куда-то подевавшуюся вещь... И заодно назовите цифру, сколько ваша работа будет стоить.

- М-да, - только и нашелся, что сказать, вернее, промычать, собеседник. Он взялся за мороженое. Одну ложку отправил в рот, вторую, третью. Движения были быстрыми, словно он наверстывал то, чего в детстве не добрал.

- Вы что, не слышали моего вопроса? - у Нуарба кончалось терпение.

- Ну, это смотря по какому прейскуранту оценивать... Я за эту мазню не дал бы и ломаного гроша, хотя какой-то сноб ее оценил в миллион долларов... Но, видимо, Творцу было угодно, чтобы она в один прекрасный момент провалилась сквозь землю... Надеюсь, Зинаида Васильевна вам говорила, что "Квадрат" из хранилища каким-то чудесным образом испарился... Сейчас идет негласное расследование.

- Говорила, но я в чудеса не верю. Если в хранилище вход посторонним лицам категорически запрещен, а картина, как вы говорите, испарилась, то, извините, речь идет о нечистой силе, в которую я также не верю.

- Тогда, что вы от меня хотите? Я с удовольствием отдал бы эту гадость кому угодно, лишь бы она оказалась подальше от настоящего искусства! Но вот - провалилась!

- Так поищите! Я знаю, что у вас есть доступ в хранилище...

- А как ему не быть, если я тридцать лет с этим делом связан.

- Тем более, вам известен там каждый уголок, и если вы самым внимательнейшим образом хорошенько прошерстите все углы.

Портупеев осуждающе взглянул на Нуарба, ему не понравилось слово "прошерстите".

- Предположим, что я найду этот треклятый "Квадрат", что мне с ним делать? Вырезать из рамы и, как последнему воришке, вынести его из галереи, чтобы затем передать вам?

- За определенный гонорар...

- А для нас с Зинаидой Васильевной таким гонораром может быть только одно... - Лицо Портупеева вспыхнуло, а самый кончик носа побелел. - Только одно - предание "Черного квадрата" на наших глазах аутодафе... - Набрав полную ложку мороженого, он отправил его в рот.

- Но это же непрактично! Если на него есть спрос, зачем нужно его уничтожать?

- А затем, что он несет зло, и пока он существует, зло удваивается, утраивается и все может кончиться большим... - Портупеев не найдя сразу подходящего слова, замешкался, но пауза была короткой: - Все может закончиться заурядным концом света... Подумайте сами: среди пятисот художников и искусствоведов провели опрос - какую, дескать, картину русского художника ХХ века они могут назвать шедевром номер один? И знаете, что эти так называемые знатоки ответили?

- По вашему негодованию, догадываюсь - это был "Черный квадрат".

- Правильно, но какой квадрат? У Малевича и его учеников их было несколько, но только один из них своим существованием меняет картину мира. Я бы даже сказал, картину мироздания. Самый первый, именно тот, который хранится у нас и который черти куда-то запропастили... Но если его выносить из хранилища, то только вместе с рамой, а это усложняет дело.

- С какой стати? Деревяшка никакой цены не имеет.

- А вот и ошибаетесь, рама и сама картина - понятия нерасторжимые, ибо та и другая несут на себе печать двуединства. На раме рукой Малевича указан год, и то же самое есть на холсте... Единственное, что хорошо знают эти проститутки-искусствоведы - это каждую точку, каждую клетку, каждую молекулу - как на самой картине, так и на ее раме... Содержание их абсолютно не интересует, только внешнее, только форма, будь она трижды проклята.

- Сколько вам потребуется времени, чтобы...

- Сегодня пятница, в понедельник профилактический осмотр, вот, примерно, в это время все и можно сделать... Если, конечно, я ее, заразу, найду... Правда, на этот счет кое-какие прикидки у меня уже есть.

Нуарб, как и в случае с Угрюмовой, положил перед Портупеевым золотой советский червонец девяностой пробы, и, сделав отстраненный вид, стал ждать его реакции. А тот, не беря в руки монету, лишь наклонил над ней голову и несколько секунд изучал... Наконец произнес:

- Для кого-то этот желтый кругляш вожделенная вещь, для меня же пустой звук... - И Портупеев, взяв монету двумя пальцами, кинул ее в нагрудный карман своего пиджака. Сказал: - Это на всякий случай, если вдруг потеряю зубы.

- Итак? - Нуарб поднялся с места.

- Позвоните в понедельник вечером, - Портупеев встал из-за стола и, не забыв взять журнал, первым направился к выходу. В его походке не было ничего такого, что указывало бы на нервозность или же раздирающее душу сомнение. Шаг был твердый и непоколебимый, словно дубовая стойка, за которой молоденький бармен жонглировал шейкером, в котором сбивал коктейль "Белая ночь"...

После ухода Портупеева, Нуарб заказал фужер водки и бокал нефильтрованного пива. Водку принял в два приема. Так же, в два приема, покрыл ее пивом. Выпитое явилось в высшей степени усладительным зельем, зовущим на подвиги. Он даже подумал, что напрасно заварил кашу с привлечением третьих лиц, ибо вполне мог бы сам провернуть это дело - в былые времена и не такие задачки решал только так... Однако, вспомнив вдруг про небольшой черный квадрат, который перед бурей нарисовал Маэстро и который не сгорел в лагерной кочегарке, от такой идеи отказался - что-то многовато во всем этом от нечистого.

Его мысли опять вернулись к словам Угрюмовой и Портупеева, которые в один голос так нервозно отзывались о "Черном квадрате". "Черт его знает, - подумал он, - может, и в самом деле существует нечто, которое связывает каждую вещь и каждое слово с другой вещью и другим словом, и этот винегрет влияет на ход жизни..."

Он закурил и напоследок заказал еще пива с лососиной.

Выходя из кафе, Нуарб случайно бросил взгляд на рекламную тумбу и то, что там увидел, поразило в самое его хмельное сердце. Красным жирным шрифтом там было написано: "Сложные трансформации "Квадрата" Малевича", далее - помельче, черным набором: "Михаил Шемякин решил проанализировать это произведение как научными, так и художественными методами, собрав коллектив единомышленников с мощным аналитическим и эстетическим потенциалом. В этом вы можете сами убедиться, посетив экспозицию, открывшуюся в Концертно-выставочном зале Фонда Михаила Шемякина".

"Интересно получается, - начал обмозговывать прочитанное Нуарб, - я только что об этом вел речь, и вот на тебе - лоб в лоб сталкиваюсь с этим объявлением. Разве это может быть случайностью? Надо будет подговорить Марию сходить на это культурное мероприятие".

Следующий день был выходной, они приоделись и отправились в концертно-выставочный зал. На фронтоне здания, во всю его ширину, плескалось полотнище с текстом, написанным яркой светящейся краской: "Черный квадрат в белом окладе - это не простая шутка, не простой вызов, не случайный маленький эпизодик, случившийся в доме на Марсовом поле, а это один из актов самоутверждения того начала, которое имеет своим именем мерзость запустения и которое кичится тем, что оно через гордыню, через заносчивость, через попрание всего любовного и нежного, приведет всех к гибели". (Бенуа).


Перед зданием несколько, потраченных экономическими реформами, "одуванчиков" демонстрировали свое отношение к происходящему. Седовласый кавалер медали "Ветеран труда" держал над головой транспарант, на котором было написано: "Черный квадрат" - издевательство над искусством". На другой стороне улицы тоже стояли неравнодушные: молоденький панк, с зеленым ирокезом на голове, двумя руками демонстрировал плакат, изображающий черный квадрат, на котором Нуарб прочитал: "Руки прочь от иконы авангардизма!"

"Придурки", - прокомментировал Нуарб.

Первое, что бросилось в глаза, когда они вошли на выставку, была висевшая на стене гравюра Гюстава Доре, изображавшая черный квадрат с подтекстовкой "Истоки истории России теряются в сумраке древности". Следующее полотно называлось "Путешествие "Квадрата" Малевича в Лондон", его нафантазировал какой-то Владимир Зимаков.

- Зачем ты меня сюда привел? - спросила Мария. - Какая-то чепуха... может, объяснишь, что здесь происходит?

- Тебе этого сразу не понять. Смотри, слушай и запоминай, когда-нибудь расскажешь детям...

Дальше - больше. Нуарб с Марией подошли к третьей картине, изображавшей интересную парочку: Малевича и Рублева, держащих в руках черное квадратное полотно. Над их головами сиял объединяющий их нимб.

- Во дают! - сказал Нуарб. - Рублев, насколько мне помнится, жил при царе Горохе, а Казик - в прошлом веке, но...

- Да это же карикатура... - вяло отреагировала Мария. У нее жала правя туфеля, и это ее очень нервировало.

- Да это и слепому понятно, что карикатура, но суть-то в том, что сравнение хрена с пальцем...

- А кто, по-твоему, хрен?

- Ну, ты, Маша, даешь! Ты что-нибудь кроме своего прилавка понимаешь? Этот хрен - Казимир Малевич, которого все снобы мира называют самым... Слушай сюда, самым что ни на есть выдающимся художником России! А Рублев... - тут Нуарб стал лихорадочно вспоминать, что ему рассказывал о Рублеве Маэстро, но вместо этого в воображении возник образ орущего старлея. И так ему стало нехорошо, что он притих. Невенчанные супруги молча прошествовали в следующий зал.

Народу между тем прибавлялось. Кажется, Шемякин собрал в эти чертоги всех деятелей, кто имел хоть какое-то отношение к сферам искусства. Вон, с женой под ручку, вошел музыкант-художник Валентин Афанасьев, творец выпендрежной, но уже очень знаменитой "Чаконы Баха". А как не быть ей знаменитой, если красовалась на одном из осенних салонов самого Парижа - этом вместилище европейских снобов.

Неожиданно Нуарб напрягся - его взгляд коснулся висевшего на стене небольшого портрета. Перед ним, вне всякого сомнения, был сам Маэстро. Вернее, его фотография, на которой он стоит рядом с мольбертом. А на табличке под фотографией отчетливая подпись: "Доблестный борец против засилья черных квадратов Казимир Карлович Позументов. Жертва авангардизма".

- Вот это да! - поразился Нуарб. - Мария, смотри сюда... Что ты видишь?

- Мужчину... и довольного вальяжного... Кто он?

- Я тебе о нем все уши прожужжал... мы ж с ним на одном курорте парились... Это - Маэстро, художник, коллекционер.

Сзади кто-то произнес:

- Не просто коллекционер, а коллекционер русской классической живописи. И тонкий ее знаток.

Нуарб обернулся и увидел дородного, элегантно одетого мужчину. Очки в тонкой золотистой оправе почти на кончике носа, выпуклые глаза какого-то темно-орехового цвета.

- А вы что, Маэстро знали? - спросил Нуарб гражданина в очках.

- Маэстро? Интересно, кто так его назвал? Я его знаю, как Казимира Карловича Позументова. Коренной москвич, светлый человек. Простите за любопытство, но у меня создалось впечатление, что вы его хорошо знаете.

Нуарб замялся: не хотелось открываться - где и когда они познакомились, и потому попытался уйти от ответа.

- Случайная встреча на дальних рубежах родины...

Прозвучало не очень убедительно.

Человек в очках, видимо, в этом неопределенном ответе уловил то, о чем знал, и что стало причиной дальнейшего диалога.

- Вы имеете в виду места не столь отдаленные? - спросил он.

- Наоборот, весьма и весьма отдаленные... И очень холодные...

- Понимаю, о чем вы... Разрешите представиться... - человек протянул Нуарбу руку и произнес: - Наум Финкильштейн, редактор научно-популярного журнала. Мой журнал когда-то о Казимире Карловиче писал, более того, когда у него начались разногласия с законом, мы пытались его защитить. Но, увы, общественное мнение было тогда проигнорировано.

Марию разговор двух мужчин не заинтересовал, и она отошла к другой картине.

- Ладно, - сдался Нуарб, - откровенность за откровенность. Мы с Маэстро отбывали разные сроки и по разным статьям... Но я ему многим обязан и потому я здесь не случайно. Интересно, что тут расскажут нового об этом черном квадрате.

- Самое интересное впереди. Все ждут Шемякина, это ведь его идея - провести экспозицию "Анти-Малевич", так что давайте пройдем в актовый зал, послушаем самого Шемякина и его оппонентов.

Так произошло знакомство этих двух совершенно не похожих друг на друга людей. Но соединенных какой-то незримой и очень тонкой связью.

Пока они шли в сторону конференц-зала, до слуха Нуарба долетали слова, исходящие от группы горячо спорящих молодых мужчин и женщин среднего возраста: ""Черный квадрат" - гениальное произведение! Я более чем уверена, что он родился под давлением самокритики автора. У него ни черта не получалось, и он решил все закрасить самой кроющей краской - черной. Да поймите вы, наконец, у него другого выхода просто не было... Бог раскаялся, что создал человека, и устроил потоп. Стер все созданное им, чтобы начать сначала. Чтобы ничто не мешало. Да, Малевич мог долго и старательно исправлять то, что не получилось, но он поступил по примеру Бога. Чтобы все начать с начала. "Черный квадрат" изображен на светлом фоне! Это ли не прекрасно!?"

Мужской баритон попытался спорить: "Гениальное, говорите? Гениальность Малевича в том, что он первым додумался объявить произведением искусства то, что оным не является. "ЧК" - это что угодно - исторический артефакт, документ эпох, но никак не произведение искусства..."

- Вечный спор ни о чем... - негромко произнес Финкильштейн. - Семьдесят лет одно и то же... Однако, смотрите, Шемякин уже на сцене.

Они прошли вниз и уселись на свободные места в третьем ряду. На лице Марии была отчетливая скука. К тому же - эта неразношенная туфля, и потому, когда она уселась, тут же незаметно для других сняла с ноги лодочку и ощутила несказанное облегчение. Между тем, до слуха уже доносились первые фразы знаменитого художника. Он по-прежнему был одет в армейский камуфляж, который вполне подходил к его изрубцованному лицу.

- Господа, в отличие от черных квадратов наша встреча должна носить прозрачный характер, когда самые разные точки зрения не смогут замутить нашу задачу: отделить зерна от плевел. По возможности, мы постараемся подставить дружеское плечо настоящему, а не надуманному искусству. Поэтому не может быть запретных вопросов, так что приступим к дискуссии. Кто первый? Вот вы, молодой человек...

Видимо, Шемякин имел в виду студента в первом ряду, возле которого сидела красивая брюнетка, очень похожая на молодую Фатееву.

- Какую карикатуру, по вашему мнению, можно нарисовать на квадрат Малевича? - голос у студента был звонкий, без тени смущения.

- Хороший вопрос, неожиданный. Я думаю для этой цели подошла трансформация одного из известнейших офортов Франcиско Гойи из серии "Капричиос", осуществленная художником Владимиром Зимаковым. И называется эта картина... считайте - карикатура "Когда же они уйдут?". На ней изображена гробовая плита, всей своей монолитностью придавившая людей, которые не хотят упасть в могилу. Кстати, эта карикатура у нас выставлена, и вы ее можете увидеть... По разумению художника, эта плита и есть квадрат Малевича, который давит современных русских художников. К слову сказать, любимое высказывание западных снобов, особенно в Америке, на ломаном русском: "Вы же не Малевич!"

С места поднялась одетая очень современно и со вкусом женщина. Представилась:

- Татьяна Вольтская, радио "Свобода". Скажите, господин Шемякин, что же главное в вашем комплексе мероприятий, посвященных "Черному квадрату"?

- В основном, все, что связано с дискуссией о том, настолько "Квадрат" является действительно могучим феноменом в искусстве 20-го века. Все это сводится к тому, что человечеству всегда нужны какие-то фетиши. Например, совершенно странные пляски, которые ведутся уже несколько столетий вокруг "Моны Лизы" Леонардо да Винчи. Написаны целые тома по поводу исследования таинственности ее улыбки. А на самом деле никакой великой тайны нет. Все специалисты знают, что таинственная и загадочная улыбка Моны Лизы - это всего-навсего переведенная со скульптур архаической Греции улыбка курасов. Этакая предрассветная зона состояния природы - полуулыбка, или блуждающая улыбка. Но есть вещи гораздо более интересные у того же Леонардо. Но человечеству нужно было создать какой-то фетиш, легенды...

- Вы полагаете, и "Черный Квадрат" относится к ним же?

- Безусловно. Он идет сразу после еще одного фетиша современного искусства - известного всем любителям живописи писсуара Марселя Дюшана, который он обозвал фонтаном. Учинил громадный скандал, и сегодня ни одна монография, ни один историк современного искусства не может обойти этот писсуар. Или более поздний мастер - Энди Уорхолл, которого здесь пытаются навязать русским меценатам, потому что американский рынок уже заполнен, и американские дельцы от искусства пытаются атаковать карманы новых русских. Его знаменитый портрет Мерилин Монро, - серый, голубой, черный и так далее - тоже стал знаковым символом. Есть у него еще изображения известных личностей - Сталина, Мао Цзэдуна. Я видел забавную карикатуру - всюду эти символы, а потом человек, на плечах которого вместо головы "Квадрат" Малевича. Вот такие делают изящные вещицы.

Из левого угла послышался свист и крики: "Мерзавец! Малевичу ты в подметки не годишься... Вранье, гниль..." В сторону сцены полетели красные, очень спелые помидоры, которые, однако, до авансцены не долетали.

- Это что? Наш ответ Чемберлену? - улыбаясь, спросил Шемякин. - Что ж, реакция в духе мальчишек-нацболов, на другое я и не рассчитывал. - Он протянул руку, указывая на человека, поднявшегося в шестом ряду. - Прошу, задавайте свой вопрос, только, пожалуйста, ничего сюда не бросайте, ибо я имею обыкновение отвечать.

Человек неопределенного возраста, одетый в костюм образца хрущевской оттепели, волнуясь, начал излагать:

- Вы устроили выставку, посвященную "Черному квадрату", что, на мой взгляд, означает только одно - и вы тоже идете на поводу у этих фетишей.

Все знают, что Шемякина за язык тянуть не надо. Он тут же ответил словесной серией ударов.

- Я, как историк и аналитик искусства, обязан изучать всё. Нравится мне это или нет. Возможно, вы даже не представляете, сколько на сегодняшний день выпечено "Квадратов". Вот это я и хочу показать... - Художник сделал паузу, как бы что-то вспоминая. - Вчера у меня была одна моя знакомая, которая очень любит искусство. Когда она посмотрела две работы, связанные с этой выставкой, она сказала: "Но ведь "Квадрат" - это так скучно...". Но когда я ей показал ряд многочисленных "Квадратов", она оживилась: "А вот это уже интересно". Да, это интересно, но уже с точки зрения психиатрии. И с точки зрения раскрутки. В Лондоне я жил в Сохо. Галерея Лео Кастеля была напротив. Заглядываю в окно - там готовится выставка. Пустой зал, подставки для скульптур, и на одной из них стоит мешок с мусором. И вот я, искусствовед, художник, пялюсь в окно на этот мешок и на полном серьезе размышляю: что это - скульптура или просто кто-то из рабочих забыл вынести мусор? Понимаете, создано целое метафизическое пространство: по ту сторону двери это мусор, но если его внести в зал галереи и объявить произведением высокого искусства, мешок с мусором будет стоить уже сотни тысяч долларов. Бесстыдство бездарей не знает границ. Вот показательный случай. Художник Кошут написал на белом фоне черными буквами: "Трава помята". Эту надпись галерист Лео Кастель продал за 300 тысяч долларов. По поводу этой помятой травы был написан вот такой том, из которого следовало, что эта надпись - почти библия. Чтобы заработать еще больше денег, Лео Кастель заставил Кошута написать эту фразу много раз. И каждая такая бумажка продавалась по 30 тысяч долларов. То есть за какой-то месяц Лео Кастель на этой траве сделал миллиона три-четыре.

Неожиданно для Нуарба с места поднялся Финкильштейн и, прокашлявшись в кулак, представился.

-Главный редактор научно-популярного журнала...Наум Финкильштейн... Ваша выставка посвящена "Черным квадратам", которые я тоже считаю не очень уместным эпатажем... А как вы относитесь к современным вывертам некоторых так называемых художников? Например, к Олегу Кулику, произведения, которого мало кто видел, но которого в России знает каждая собака?

- Замечательный вопрос... Спасибо, постараюсь ответить по существу. Я его называю Шариковым. Он сам себе выбрал эту роль. Супруга привязала его на веревочку, и он в ошейнике торжественно заявился в Сохо, размахивая своими причиндалами.

Кто-то выкрикнул из зала:

- В Англии он тоже кусал прохожих?

- Англичанина особенно не укусишь. Но попытки такие Кулик делал - тявкал, ел собачью еду, справлял нужду по-собачьи. Есть в книге о современном искусстве фотография, где он сидит на жердочке, изображая не то птицу, не то собаку, и мочится в сторону публики. А недавно этот вдрызг раскрепощенный парень стал автором огромной статуи голого человека с 60-сантиметровым эрегированным пенисом. - В зале раздался шум, аплодисменты, свист. - В Зальцбурге, где был установлен этот, с позволения сказать, шедевр, разразился грандиозный скандал. И все это предшествовало визиту в город британского принца Чарльза. Подумать только! А вот еще один шедевр... - Шемякин вынул из кармана сложенный лист бумаги, расправил его и прочитал: "В черногорском городе Цетинье проходит одна из крупнейших в Восточной Европе биеннале современного искусства. На ней собрались художники из разных стран, в том числе несколько из России. Самый большой и яркий проект на выставке показал Олег Кулик. На одной из старинных площадей он установил четырехметровую стеклянную скульптуру спаривающихся быка с коровой под названием "Оранжерейная пара".

- Вы, Шемякин, ему завидуете! - раздался фальцет с правой галерки.

Однако художник, этот хилый вызов проигнорировал и спокойно продолжал:

- Меня удивляет не сам факт спаривания, этого у нас полно, а восхитительно-визгливый, холопский тон прессы.

- Подумать только, яркий проект... Так вот, пока подлая пресса будет это фаллосово искусство восхвалять, до тех пор и будет спрос на него. Однажды мои коллеги из Питера провели эксперимент: в одной комнате повесили картину Куинджи, ранее не выставлявшуюся, а в соседней - изображение влагалища в разрезе. И куда, вы думаете, ломилась публика?.. Все верно, нравы определяются бытием... Однако проблема не в эпатаже - я не люблю эту омерзительную спекулятивность. Ну ладно, Америка зажралась, и эти "некоммерческие" художники обслуживают самую самодовольную и тупую верхушку американского общества. Ей вешают лапшу на уши и говорят: это сегодня модно. И мультимиллионер, для которого выложить пару миллионов - это как для нас пару рублей отслюнявить, покупает это паскудство для того, чтобы попасть в так называемое "хай сосьети" - "высшее общество", которое Бродский, почти не меняя английских букв, называл значительно более резко.

По залу пробежал короткий смех, несколько посетителей зааплодировали. И тут же получили поддержку половины зала. Кто-то даже отчаянно выкрикнул: "Капут Америке, слава Куинджи!"

Поднявшаяся под шумок с места девица в светлом платьице задорно вопросила Шемякина:

- Но обо всем, что вы пытаетесь сказать своей выставкой, должна была говорить... кричать на весь белый свет критика... Именно критика должна дать ответ - есть в "Черном квадрате" хоть крупица эстетики или ее и в помине нет.

- Вы, девушка, очень заблуждаетесь, сегодня об эстетике в искусстве вообще не говорят. Это - понятие из прошлого и позапрошлого века.

По левому проходу между рядами к сцене прошествовал очкарик с букетом красных гвоздик. Он подошел к рампе и протянул цветы Шемякину, но когда художник подошел, чтобы взять букет, из него вылетела торпедка и угодила в лицо Шемякина. Черная краска разлилась по лбу, сползла на шрамы и по ним стекла к подбородку.

Зал в возмущении вздрогнул, кто-то крикнул "наших бьют!", а двое молодых людей из первого ряда подскочили к нарушителю спокойствия и заломили ему руки. Шемякин, платком вытер лицо и спустился со сцены. Подойдя к задержанному очкарику, пальцами, в которых был носовой платок, он взял новоиспеченного террориста за нос и с вывертом потянул на себя.

- Молокосос, прежде чем пиарить свою ничтожную рожу, научись сморкаться в платок.

- Все ясно, - стараясь не шуметь, сказал Нуарбу Финкильштейн. - Вы как хотите, а я ухожу... Мне надо съездить в онкоцентр, где уже второй месяц лежит моя жена... Анастасия... Рак молочной железы...

Мария потянула Нуарба за рукав, давая понять, что ей тоже хочется уйти. И Нуарб, держа свою женщину за руку, направился вслед за Финкильштейном.

А в это время на заднике сцены зажегся большой экран, на котором появилось телегеничное лицо художника Глазунова. Это была тяжелая артиллерия выставки "антиквадрат".

По залу разнесся спокойный, уверенный в своей правоте голос именитого мастера: "У них был ещё другой девиз: "Сапоги превыше Пушкина". Они хотели сбросить Поэта с "парохода современности". Они избавлялись от сильных и талантливых конкурентов - старых мастеров. Отсюда чудовищные крики Малевича: "Уничтожим музеи - гробницы искусства". Я вообще с большим сомнением отношу Кандинского и Малевича к художникам. "Чёрный квадрат" - это хулиганство, профанация. Не понимаю, как может директор Русского музея Гусев утверждать, что Малевич - чуть ли не лучший художник всех времён и народов?! Можно взять в раму и знак дорожного движения "кирпич", обозначающий "проезда нет", и писать огромные монографии о зове космоса, о том, что красное - это кровь. Словоблудствовать, возможно, даже получать премии в разных номинациях... А это просто "кирпич". Король-то гол!"

Выходя из зала, Нуарб на одном из задних рядов увидел сидящих рядом Угрюмову и Портупеева. Лица решительно сосредоточенные.

В фойе, возле буфетной стойки депутат Митрофанов тянул из огромного граненого бокала пиво. С каждым глотком галстук, пластавшийся по его огромному животу, оживал и все больше напоминал змею, пытающуюся принять все более горизонтальное положение.

На улице, Финкильштейн предложил зайти в кафе выпить минералки. Угощал он: заказал три порции молочного коктейля и упаковку "Матильды" - конфет с ананасовой начинкой.

За окном "стекляшки" рисовался спокойный, уравновешенный мир с клиньями теней, отблесками витрин. Мария снова сняла с натруженной ноги туфелю, но до коктейля не дотронулась, взяла из коробки круглую конфету и, стараясь не задеть ярко накрашенных губ, ее надкусила.

- Вы не хотите рассказать мне о Позументове? Как он там... наверное, мучился, столько лет за проволокой... - обратился Финкильштейн к Нуарбу.

- Если вас интересует, я могу отдать одну его вещь...

В карих глазах Финкильштейна вспыхнул интерес, но на всякий случай он выдержал паузу, прежде чем отреагировать.

- А что это за вещь? Честно признаться, я не люблю получать подарки от людей умерших, это очень ко многому обязывает.

- Строго говоря, это не вещь, - Нуарб отстраненно смотрел через витрину на улицу. - Это дневник его отца Карла Позументова. Пару страниц я прочитал - всё о прошлой жизни и, честно скажу, мне не интересной. Какие-то встречи, рассуждения о разных писателях... Кстати, в дневнике есть упоминание о Булгакове и даже о "Мастере и Маргарите".

И вот тут в глазах Финкильштейна появился яркий огонёк заинтересованности, он еле сдерживал дыхание:

- Вы его хотите продать?

- Да ради бога, о какой продаже может идти речь? Я же за него не платил. Вы человек интеллигентный, у вас журнал, а это тоже литература... Да и вообще, он мне ни к чему... Что мне с ним делать?

- Спасибо, - от волнения на лбу Финкильштейна появилась испарина. - Буду вам очень признателен, это для меня неожиданный и богатый подарок... Но вопрос в другом. Возможно, у Позументова есть родственники, кому вы должны были бы отдать этот дневник.

- У него где-то в Питере живет дочь с сыном, но когда у него начались неприятности с законом, она от него отвернулась. Ни разу не приехала его навестить, ни одного письма. Так что я не знаю ни адреса, ни телефона.

Мария, между тем, разутой ногой под столом пыталась просигналить Нуарбу, чтобы тот не порол горячку. Женским нутром она почувствовала, что речь идет о чем-то необычном, с чем расставаться глупее глупого. Но Нуарб, проигнорировав ее отчаянные знаки, снова обратился к Финкильштейну:

- Если хотите, можем сейчас поехать ко мне, и я отдам вам дневник.

Они взяли такси и после того, как Мария купила в попутной аптеке мозольный пластырь, без остановки доехали до Кунцево. И каково же было удивление Марии, когда Нуарб, отковырнув ножом в дымоходе заслонку, вынул из печки жестянку с наследством Карла Позументова. Но открыл ее так, чтобы лежащие под блокнотом золотые червонцы не попали на глаза Финкильштейну.

Тот взял блокнот в руки и погладил своей волосатой ручищей обложку. Словно здоровался с давно потерявшимся и теперь неожиданно отыскавшимся другом. Он даже приобнял Нуарба и, вытащив из портмоне визитку, положил ее на этажерку. А Мария уже выставляла на стол тарелки с холодником, ржаным подовым хлебом и миску, полную клубники, выращенной в собственном саду.

Финкильштейн хотел отказаться от обеда, но Нуарб настоял, и тому, видимо, было не с руки обижать гостеприимных хозяев. Блокнот, который он положил во внутренний карман пиджака, словно горчичник, грел сердце, и не терпелось остаться одному, чтобы приняться за чтение.

После обеда Нуарб проводил редактора до автобусной остановки, и по пути рассказал о последних днях Казимира Позументова. Когда рассказывал, искоса поглядывал на крайне сосредоточенное лицо Финкильштейна, на глазах которого то появлялась, то исчезала предательская влага.


Глава десятая


В лабораторию Штольнев попал не сразу. Нужно было миновать КПП, где его физиономию внимательно сверили с фотографией на паспорте, попросили показать содержимое кейса, в котором были фотоаппарат, видеокамера и пачка газет и журнал. К его досаде, фотоаппаратуру попросили с собой не брать, ибо снимать в лаборатории без надлежащего разрешения было нельзя - предприятие режимное.

Завлабораторией нейтринной астрофизики, доктор физико-математических наук Арвид Гулбе оказался светлым шатеном с подстриженными наискось висками, высоким, но не выпуклым лбом, и довольно большими кистями рук, глядя на которые можно подумать, что имеешь дело с лесорубом, но никак не с профессором. Простая клетчатая рубашка, джинсы... Да, вид, далекий от классического образа ученого, что, впрочем, не усложняло и не упрощало журналистскую задачу. За иной простотой кроется глубина, и, наоборот, за иной кажущейся сложностью - одно безнадежное мелководье.

Штольнев, входя в кабинет Гулбе, все еще не мог для себя сформировать стратегию визита, толком не представляя, с чего начать разговор. Но помог Гулбе: после того как они пожали друг другу руки, тот спросил:

- Как вам Байкал? Впервые или уже бывали в наших краях?

Устроились за журнальным столиком, стоящим как раз возле окна, из которого открывалась изломанная береговая линия, отливающая серебром поверхность озера. Взгляд Штольнева невольно задержался на коляске с сидящей в ней девушкой. Откинувшись на спинку, запрокинув голову, она свое прекрасное лицо отдавала солнцу. Ее прикрытые веки слегка подергивались, видимо, реагируя на яркий свет. Штольнев, глядя на красивое лицо девушки, заговорил:

- Разумеется, я бывал здесь и даже купался в озере, но было это в далекие студенческие годы. Наш отряд работал на строительстве Братской ГЭС... конечно, в основном на подсобных работах... И уху из омуля я пробовал - замечательно вкусно... Больше скажу, находясь, наверно, под большим впечатлением от природы и вообще... - Штольнев сделал круговое движение рукой, - от всего этого, я начал писать стихи.

- Ну и как? Получалось?

- По возвращении в Москву, вся лирика сублимировалась в бытовые проблемы... Нет, сейчас я не пишу стихов, правда, иногда захожу на портал "СтихИЯ" и там упиваюсь классикой. Особенно японской поэзией... хокку... танка...

Гулбе извинился и вышел из комнаты, вернулся с чайником.

- Спасает от жары, - сказал он, - в день приходится выпивать по пять кружек... Мне Нестор Петрович говорил, что ваше издание интересует байкальский нейтринный телескоп. А, разрешите узнать, в каком плане?

- В общем это так, но нас больше интересуют результаты, которые добыты наукой с помощью телескопа. Тем более, наш журнал когда-то первым писал о пуске его третьей очереди, но с тех пор много воды утекло.

- Сам телескоп мы вряд ли сможем вам показать, разве что на схеме, которая есть в демонстрационном зале. Сооружение находится на большой глубине и состоит из двухсот стеклянных шаров-детекторов, созданных по особой технологии. Они выдерживают давление до 150 атмосфер. Этакая прозрачная броня, которая надежно защищает высокочувствительные фотоприемники. С их помощью мы и ловим эти нейтрино.

- Но почему для этого телескопа выбран Байкал? Не Ладожское озеро, не Каспийское море?

- Байкал, слава Богу, еще не загажен, вода и лед кристально чистые. Конечно, мы в этом плане не уникальны, аналогичные телескопы работают в ледяных глубинах Антарктиды, в Средиземном море, которое тоже считается подходящим местом для подобного рода сооружений. Вот, пожалуй, и всё... Что же касается результатов, тот тут нужно оперировать очень непростыми теоретическими категориями, которые, как вы понимаете, на пальцах не объяснишь. Но об этом вам лучше поговорить с профессором Чагиным. Кстати, он является руководителем международного проекта "Байкал", в рамках которого и создан Байкальский глубоководный нейтринный телескоп НТ-200. - Гулбе взглянул на часы. - Он скоро должен вернуться из Иркутска, и вы с ним побеседуете.

Штольнев взглянул в окно, мир по-прежнему блистал, купался в золотистом мареве, и лишь коляска с девушкой сместилась ближе к берегу, в тень густой лиственницы.

- Теория - это интересно, но... Для чего, собственно, проводятся такие исследования? Только лишь для теоретических изысканий или же наука связывает с ними какой-то прикладной результат? - Этот же вопрос он вчера задавал Чагину, но не получил ответа.

И Штольнев отчетливо увидел, как на лице Гулбе проявилась тень, нет, не раздражения, не досады, а, пожалуй, апатии, какой-то неконтролируемой отстраненности. Однако слова его были тверды и четко артикулированы.

- Наука не стоит на месте. Частицы атомного ядра - это малые дети науки. Им от роду нет еще и ста лет, а нейтрино и того меньше... Сравните несколько десятков лет с пятнадцатью миллиардами, когда произошел Большой Взрыв, после чего начался "шрапнельный" разлет Вселенной. И все эти миллиарды лет космическое пространство пронизывали эти до недавнего времени невидимые нейтрино. - Гулбе поднялся и взял из стола связку ключей.- Пройдемте в демонстрационный зал, там есть наглядные пособия, вам будет проще понять.

Это было небольшое помещение с несколькими рядами кресел, звездной картой и массой графиков с формулами. Штольнев устроился в первом ряду, а Гулбе, подойдя к доске и, взяв с полочки кусок мела, стал наносить на доске линии и окружности. Получилась своеобразная решетка. Это была грубая схема подводного нейтринного телескопа.

- Эти шары, - начал Гулбе, - собственно, и являются главными и наиболее дорогостоящими частями телескопа. Буквально нафаршированными электроникой. Так вот, с помощью этих шаров из миллиарда миллиардов летящих сквозь землю нейтрино мы улавливаем лишь единицы. На один квадратный метр их приходится не более 500. А это для статистики пренебрежительно малые величины. Поэтому такие же телескопы есть и в других местах планеты. - Гулбе провел мелом длинную черту к основанию доски и на линии написал: 1300 метров. - На такой глубине работают эти детекторы.

- А солнечные нейтрино тоже фиксируете?

- Ежесекундно Солнце излучает, - и опять пошел в ход мел, - 3,84×1026 Дж энергии, что в масс-энергетическом эквиваленте соответствует потере массы 4,26 миллионов тонн в секунду.

- Значит, зная вес Солнца, можно на обыкновенном калькуляторе подсчитать, когда наступит последняя секунда?

- Наше светило взошло пять миллиардов лет назад и закатится тоже через пять миллиардов.

- Я помню, наш журнал писал о грандиозной вспышке на Солнце, которая произошла 4 ноября 2003 года... По классификации Кембриджского университета это была средней интенсивности вспышка Х28, но некоторые комментаторы ее называли небывалой.

- Да нет, молодой человек, та вспышка позже была переквалифицирована в вспышку Х40. Это как если бы одновременно сжечь десять тысяч миллиардов баррелей нефти. Кстати, при текущем уровне потребления, ее энергии хватило бы человечеству на 340 тысяч лет. Вот какой мощности был тот выброс.

- Что дало основание лауреату Нобелевской премии доктору Ван дер Мееру сделать прогноз, что Солнце буквально через несколько лет взорвется... Да и судя по метеосводкам, оно в последние годы действительно не щадит Землю. Вон, вся Западная Европа опять изнемогает от небывалой жары. Над югом России нависло пятидесятиградусное пекло... Конечно, проще столь настораживающие климатические аномалии объяснить парниковым эффектом.

Гулбе отошел от доски, счищая с пальцев мел.

- Увы, хотя Ван дер Меер и признанный наукой ученый, но он ведь человек, а значит, все человеческое ему не чуждо. Я знаю его, это весьма оригинальная личность, иногда сигареты прикуривает со стороны фильтра... Но не чужд тщеславия, я бы сказал, космических масштабов... Что же касается Солнца и его жизни... Вы верите в Бога?

Штольнев, удивленный неожиданным вопросом, сразу не нашелся, что ответить. Но Гулбе ждал, листая Атлас Звездного Неба.

- Иногда, на всякий случай - верю, - смущенно улыбнувшись, ответил журналист. - Да, трудно представить, что лишь по воле случая появились букашки да таракашки, инфузории, кедры, морские коньки и омули, муравьи и скаковые лошади... Да и я со своим ливером вряд ли результат хаоса... Кто-то, видимо, меня сконструировал таким.

- Так вот, если мы верим в Божественное начало, нам легче поверить, что Творец еще не до конца исполнил свою работу, и жизнь Солнца и планет, хотя бы ради любопытства, он продлит до тех пор, пока люди их не загадят так же, как они загадили Землю. И когда он увидит, какие беды человек принес в окружающий нас Космос, и что человечество безнадежно, он непременно положит этому чудовищному проявлению предел. Но считайте это мнение частной точкой зрения... Наука же говорит...

В зал вошел Чагин, лицо от жары красное, потное, но улыбающееся. Он поставил на стол небольшой баульчик (как потом оказалось, это был портативный холодильник) и извлек оттуда две порции мороженого.

- Ну, как журналистика постигает секреты бытия? - Взгляд на доску. - Понятно, все секреты уже выданы прессе... Мороженое шоколадное, но холодное, которое также в данные секунды пронизывают нейтрино... Надеюсь, ты, Айвар, просветил нашего гостя на сей счет?

- Не совсем. Наш разговор носил скорее общий характер... Мы всё больше о глобально - божественном начале...

- И каков же итог ваших устных изысканий?

- Ничья... Поскольку нет прямых доказательств ни "за", ни "против".

- Почему же нет? - Чагин придвинул к себе стул и уселся на него, положив ногу на ногу. Откинулся к спинке и стал обмахиваться газетой. - Основной тупик любой религии - момент акта творения. Когда все оное произошло, осуществилось? И вот тут много точек зрения, исключающих друг друга. Я думаю, вам, - обращение к Штольневу, - это известно...

Штольнев неопределенно пожал плечами:

- Смотря что брать за точку отсчета.

- Разумеется, Сотворение Мира! Другой мерки быть не может.

- У каждого народа своя мерка. Например, еврейская религия датой творения считает... если не ошибаюсь... 7 октября 3762 или 3672 года до рождества Христова... За последние две цифры не ручаюсь, но в общем по иудейскому календарю приблизительно в это время все и произошло...

- А вот английский архиепископ Джеймс Ашшер еще в 1654 году утверждал, что Акт Творения имел место быть 23 октября 4004 года до новой эры. И даже назвал час возникновения - 9 часов утра. Встречаются и другие даты, например, год 5509-й до рождения Христа... Но мой Бог, то есть наука, утверждает, что Солнечная система родилась четыре с половиной миллиарда лет назад. А Вселенная в целом живет и здравствует пятнадцать миллиардов лет... Так вот, чтобы часы творения наладить еще точнее, мы и изучаем эти нейтрино, которые, надеюсь, и помогут создать некий эталон вечности. Так что возраст Земли, с точки зрения науки, примерно в 600 тысяч раз превышает возраст, указанный в Библии, а самой Вселенной - как минимум, в два миллиона раз. Гигантские расхождения, так что ни о каком поправочном коэффициенте не может идти речи.

Штольнев, покончив с мороженым, аккуратно сложил обертку и поискал глазами мусорник. Гулбе помог ему, достал из-под стола наполненную бумагами корзинку и журналист бросил в нее обертку.

- А если наука слишком самоуверенна и что-то не берет в расчет? - спросил Штольнев. - Почему, например, активность Солнца в последние примерно шестьдесят лет была аномально высокой? Почему даже в нынешний, так называемый спокойный цикл Солнце так активно? А если учесть, что ежесекундно светило теряет 4,26 миллионов тонн своей массы... Может, это и дало повод Ван дер Мееру, о котором мы уж говорили с господином Гулбе, утверждать что Солнцу грозит взрыв, что солнечный чайник вот-вот закипит и... Кстати, как я слышал, Меер ссылался при этом на фантастически гигантский поток нейтрино, исходящий от Солнца, что всегда случается в случае коллапсирующего ядра предсверхновой звезды... Конечно, об этом даже подумать страшно...

Чагин и Гулбе переглянулись, и Штольневу показалось, что в этой переглядке состоялся обмен мыслями, которыми собеседники не желали делиться с московским гостем.

И все же Чагин, встал с кресла и подошел к доске, взял кусочек мела. Сейчас он был похож на учителя средней школы.

- Как известно, проблема солнечных нейтрино до конца не изучена. Вчера, когда мы с вами гуляли по берегу Байкала, я говорил о гениальном Нильсе Боре, который усомнился в Законе сохранения энергии... И тогда же ученые были сами введены в заблуждение: по их вычислениям количество нейтрино, исходящих от солнца, должно было во много раз превышать фактически зарегистрированную величину. Эту загадку решали лучшие умы планеты, сам Ферми ломал голову. А теперь вот, пожалуйста, новый поворот: нейтрино стало слишком много...

- А что лучше - когда много его или когда мало? - спросил Штольнев.

- Для науки не существует таких категорий - лучше-хуже. Есть непреложные факты. Результаты многократно проведенных экспериментов. Противоречие "много-мало" было устранено, когда эксперименты стали более точными, когда ловушки стали более надежными. и тогда... Сложное слово, но я все же его должен произнести: сейчас доказано существование осцилляций нейтрино. Для этого потребовалось сорок лет "битвы гигантов". Представляете - сорок лет гигантомахии! - Чагин мелом крупно написал на доске слово "ОСЦИЛЛЯЦИИ" и размашисто подчеркнул его тремя жирными линиями. - Нейтрино оказалась очень хитрой, эта частица умеет маскироваться, переходя из одного состояния в другое. Так вот эти нейтрино, перешедшие в другое состояние, не вызывают ядерных реакций в детекторе! А потому не фиксируются и статистически не учитываются. Они вроде бы и есть, и в то же время их нет. Осцилляции нейтрино были предсказаны Бруно Максимовичем Понтекорво еще в 1957 году, и это открытие стало одной из наиболее острых проблем не только в физике нейтрино, но и в физике частиц и астрофизике в целом.

Вдруг за окном раскатисто громыхнуло, и все помещение осветилось сполохом молнии. Гулбе вскочил с места и подошел к окну. Чагин со Штольневым тоже выглянули и поразились: на озеро опустились настоящие сумерки. Небо терзали огненные зигзаги, сопровождаемые сильными раскатами грома. Последовавший удар был настолько мощным, что со стены упал один из плакатов.

- Боже мой, Элга! - тихо произнес Гулбе и вылетел из помещения.

Штольнев сквозь померкшее стекло увидел, как пламя охватывает лиственницу, в которую, по всей видимости, попала молния. Преодолевая порывы ветра, к ней бежал Гулбе. Чагин отправился закрывать в лаборатории окна. Штольнев остался один.

Несколько мгновений он раздумывал, находясь в нерешительности. Наконец, подчиняясь смутному чувству журналистского зуда, подошел к столу и вытащил из-под него корзину с бумагами. Взял первый попавшийся под руку бумажный комок, разгладил его и быстро пробежал глазами. То была накладная на канцтовары. Следующий развернутый лист был исписан ничего ему не говорящими формулами и сокращенными словами. Затем - видимо, какое-то дружеское поздравление, зачеркнутое синими чернилами. Он спешил и уже собрался все вернуть в корзину, но следующая находка привела его в изумление. Сердце гулко заколотилось, он почувствовал легкое головокружение. На фирменном бланке, мелкий компьютерный текст был крест-накрест перечеркнут красным фломастером. Видимо, какой-то черновик... Он жадно вчитался: "Совершенно секретно. Президенту РФ В. В. Светлову, Секретарю Совета безопасности И. С. Родионову. Докладная записка. Мы, исследователи Лаборатории нейтринной физики, доводим до вас следующее: за последнюю декаду июня Байкальским подводным нейтринным телескопом был зафиксирован небывалый рост потоков солнечных нейтрино, что свидетельствует о каких-то чрезвычайно активных процессах происходящих на Солнце. Более того, в течение последних трех-четырех суток этот поток нейтрино удесятерился и по интенсивности приблизился к критическим показателям, которые сопутствуют процессам, происходящим в коллапсирующем ядре предсверхновой звезды. Не имея возможности влиять на этот процесс и не имея аналога подобных процессов, нам необходимо связаться с американскими и европейскими коллегами, работающими на аналогичных Байкальскому нейтринных телескопах. Нам необходимы сверочные процедуры, однако на наш запрос западные ученые отмалчиваются, видимо, пытаясь придать полученным результатам статус строгой конфиденциальности. Но поскольку без сравнительного анализа невозможны верные выводы, просим вас на предстоящей встрече глав "Большой восьмерки" оказать воздействие на правительства США, Англии, Франции и Германии с тем, чтобы..."

"Вот тебе и разгадка, незапланированного совещания членов саммита с учеными-физиками", - подумал Штольнев.

За окном мелькнула чья-то тень, послышались возбужденные голоса и журналист, чтобы не быть застигнутым в неправедном деле, быстро побросал всю бумагу в корзину и ногой задвинул ее под стол. Листок с грифом "совершенно секретно" засунул под носок, не исключая, что на выходе из лаборатории может подвергнуться досмотру.

Однако, все произошло в ином, неожиданно трагическом ключе. Дверь широко распахнулась, и на пороге проявилась фигура Чагина. Рот его кривился, ученый что-то пытался сказать, но слова словно гасли, были почти несвязны... Несколько слов прозвучали более разборчиво: "Элгу убила молния...", и Чагин развернулся и выбежал из комнаты. Из кабинетов выбегали сотрудники, все мчались к еще горевшей лиственнице. За ними устремился и Штольнев. Метрах в десяти от нее, в коляске, он увидел черное, похожее на мумию, тело девушки. Видимо, удар молнии был такой мощности, что шансов выжить у нее не было.

Внимание журналиста привлекла лежавшая у поручня коляски книга. Огонь словно обошел ее. Штольневу очень захотелось взять этот томик, и он уже протянул к нему руку, когда услышал вдруг за своей спиной голос Чагина: "Быть может, это лучшее, что для нее мог сделать Всевышний". Гулбе стоял перед коляской на коленях и беззвучно плакал, беспрерывно причитая: "Как же так, дорогая моя девочка, я ведь рядом был... Боже мой, как это могло произойти? Как же я не успел..."

Какая-то сотрудница тоже зарыдала, за ней - другая... Подошедший к Гулбе Чагин пытался поднять его с колен. С трудом это ему удалось... Два молодых человека старались оторвать от кожаного сиденья коляски то, что осталось от Элги.

Когда обугленное тело унесли, Штольнев взял упавшую на землю книгу. Это были все те же "Вечные мысли о главном". Между страниц осталась шариковая ручка, которой, видимо, Элга делала заметки на полях. На открывшейся странице он прочитал: "Только бы перестать бояться смерти! Чтобы этого достичь, надо познать пределы добра и зла - тогда и жизнь не будет нам тягостна, и смерть не страшна". И на полях, наверное, сделанная ее рукой ремарка: "Нет ничего прекраснее, возвышеннее и ужаснее звезд..."

Штольнев захлопнул книгу, оглянулся и понял, что остался один. Тяжелые тучи сместились к западному берегу Байкала. Дождь мельчал, ветер утратил ураганную силу. Вот из освободившегося от туч клочка голубого неба протянулся золотистый луч Солнца.

Утром он зашел к Чагину попрощаться. От него узнал, что Гулбе увезли в Иркутск с подозрением на инфаркт. Профессор взял с полки книгу и протянул ее корреспонденту:

- Здесь все, что на сегодняшний день известно про нейтрино. Но эта тема, как и Вселенная - она без начала и конца.

Штольнев отказался от любезно предложенной Чагиным служебной машины и первым рейсовым автобусом отбыл в аэропорт Иркутска. В 20 часов 50 минут того же дня он уже был в Москве.

Сойдя с трапа самолета, позвонил Финкильштейну и тот попросил незамедлительно ехать к нему: жена легла в больницу на обследование, есть возможность спокойно пообщаться.

Финкильштейн жил на Цветном бульваре, в десятиэтажном доме, построенном еще в сталинские времена. Шеф ждал Штольнева у входа. Когда они поднялись на десятый этаж и устроились в уютном кабинете, забитом до отказа книгами, редактор сказал:

- Мой источник в Кремле сообщил весьма эксклюзивную информацию, связанную с той незапланированной встречей "восьмерки" с учеными.

Штольнев перебил:

- Боюсь, у нас будет перебор эксклюзива, - и он положил на стол черновик докладной записки, которую раздобыл в байкальской лаборатории.

По мере того, как глаза Финкильштейна пробегали по ее строкам, его лицо наливалось напряжением, височные вены заметно набухали. Прочитав бумагу, редактор, не делая паузы, спросил:

- Значит, ученые достучались до Светлова, - он взглянул на докладную, - это было написано за неделю до саммита... Все верно, мой информатор сообщил, что все главы, участвовавшие в том совещании, приняли решение засекретить эту тему. Особенно на этом настаивали американцы. Да, Виктор, я ожидал чего угодно только не такого... В голове не умещается... Неужели и в самом деле всему абзац?

- Честно говоря, у меня тоже не укладывается... И тем не менее, я думаю, есть смысл дать эту информацию в следующем номере.

Штольнев вынул из сумки подаренную Чагиным книгу и положил перед редактором:

- Полистай, здесь все про нейтрино, которые, судя по всему, поставят весь мир на уши.

- Да я уже тоже кое-чего поднабрался. После получения кремлевской информации, я засел за компьютер и целую ночь вылавливал эти чертовы нейтрино в Интернете. Но давай все по порядку: подробно, в деталях расскажи о своей поездке - с кем встречался, о чем вел речь, как раздобыл это, - Финкильштейн положил свою огромную ладонь на умыкнутый Штольневым черновик докладной. - Словом, все по порядку...

Уже подходила полночь, было выпито литра два кофе, когда Штольнев закончил свой отчет о командировке. Финкильштейн слушал не прерывая, сопел и, наконец, разродился:

- Значит, и Чагин и Гулбе тебе просто морочили голову?

- В общем да... Гулбе даже заговорил о Боге, как будто и в самом деле верующий...

- А разве доктор наук не может верить в Бога?

- Физик-ядерщик? Тогда это не физик и не ученый! Но я их прекрасно понимаю, они ходят под подпиской о неразглашении.

- Давай выйдем на балкон, покурим.

Штольнев почувствовал в голосе шефа, если не безнадежность, то что-то близкое к этому. Уже на балконе, где московский ночной зефир струил эфир, Финкильштейн сказал:

- Если векторы двух разных информационных источников совпадают, значит, информация достоверная.

Штольнев несогласно покачал головой.

- Я думаю, что тут есть еще несколько векторов, нам неизвестных. Я имею в виду западный ученый мир. Вряд ли саммит был бы так единодушен, если данные об экспансии нейтрино исходили только от русской стороны.

- Тем хуже, из этого вытекает, что не только российские детекторы зафиксировали поток частиц, но и другие. Тот же антарктический и средиземноморский нейтринные телескопы... Смотри, - Финкильштейн простер в ночь руку, - почти во всех окнах горит свет. Люди живут, строят планы на завтра, кто-то признается в любви, сочиняет стихи...

- А мы с тобой, как два дурака, пытаемся свести концы, которые, как ни тужься, не сойдутся! Извини, Наум, но с той минуты, как я развернул тот листок, в моем сознании буквально все обесценилось, приблизилось к нулю.

- Только, пожалуйста, ты меня своим пессимизмом не заражай, идет? Не смей впадать в панику, и давай лучше решим, что делать с этой исключительной, необычной информацией?

- Да я уже в самолете перегорел, но честно скажу, всеобщий конец меня не устраивает. Моя собственная смерть мне кажется сущим пустяком и, если бы сказали, что умри я сейчас, и нейтрино успокоятся, не задумываясь, умер бы... Невыносимо даже думать, как это все будет происходить.

- И не будем представлять. Положимся на Божью милость или на Провидение. Но лично я склонен думать, что твой несчастный Гулбе прав: Творец не допустит вселенского апокалипсиса до той поры, пока полностью и окончательно не разочаруется в homo sapiеns. Так давай хоть мы с тобой не будем разочаровывать Всевышнего своей слабостью и унынием. Давай до конца, если таковой все же придет, будем человеками.

- Я не против, но очень хочется еще покоптить, прости за тавтологию, этот несусветный свет. Смотри, Наум, светящихся окон стало намного меньше. Люди успокаиваются и в этом я вижу надежду.

- Ну и прекрасно, значит, так тому и быть... Я думаю, пока никаких публикаций на сей счет делать не будем. Считай, что за счет редакции ты съездил на Байкал в туристическую поездку.

Штольнев покачал головой.

- Да, но если об этом знаем мы, то где гарантия, что об этом не узнает "Эхо Москвы" или же тот же Саша Гордон, который ходит в корешах с академиками РАН.

- Тогда пусть это останется на их совести. Нельзя лишать больного шансов, даже если он смертельно болен. Это западная традиция - добивать ракового больного, сообщив ему диагноз. А то под видом эвтаназии и смертельный укольчик сделать. И ведь как лицемерно объясняют: дескать, человек должен знать, сколько ему еще отпущено жизни, чтобы он успел привести все свои дела в порядок! Но это касается одного индивида... А если речь идет о шести миллиардах? Что, их тоже надо предупредить о грядущем конце, чтобы они успели запастись гробами, местами на кладбищах, чтобы написали прощальные письма? - Произнося это, Финкильштейн с тоской в сердце подумал и о своей Анастасие, которой на днях был вынесен врачами приговор - рак молочной железы.

Штольнев смотрел вниз, где, зажатый клумбами, никак не мог развернуться огромный лимузин.

- Извини, Наум, я с тобой не согласен. Может, больного раком и не надо лишать шанса, а вот все человечество должно знать свою судьбу. Да, сначала будет шок, но в силу неопределенности сроков катастрофы, люди придут в себя, и многие души очистятся именно в преддверии вечного... И кто знает, может, колоссальный выброс душевной энергии спасет наш мир.

- Но пока я редактор, такой публикации не будет! - В словах Финкильштейна слышалась жесткая категоричность. - И к слову сказать, в Интернете уже нет информации Ван дер Меера, который предсказывал взрыв Солнца через шесть лет, вместо нее появилась статься известного ученого из NASA, где в самых взвешенных тонах рассказывается о конце света, который обязательно произойдет, но через пять миллиардов лет. Явное желание дезавуировать Ван дер Меера, и я это приветствую. нечего людям морочить голову.

- Тактика страуса...

- А тебе нужна тактика святой инквизиции - тянуть из живого человека жилы?

- Ну, не знаю, ты редактор, тебе и решать, - Штольнев щелчком послал окурок вниз, и тот, сделав искристую дугу, упал на клумбу. Приземлившись, он не погас, а превратился в светлячка, посылающего в мир свой несмелый свет.

- Я, Виктор, надеялся, что взаимопонимание у нас с тобой полное... - Финкильштейн сделал паузу. - Однако я не обижаюсь, понимаю тебя, ты молод, амбициозен. Опубликовать такой материал мечтает каждый журналист. Когда я был молод, тоже был не в меру ретив, сейчас многое бы изменил, но, увы, все в прошлом.

- Мне очень жаль Элгу, очень красивая девушка, а превратилась в головешку... Представляю, сколько миллиардов таких головешек появится в случае, если прогноз астрофизиков оправдается...

Финкильштейн взял его за руку. Жест был теплый, уютный.

- Виктор, перестань, это уже попахивает шизофренией.

- А разве этот мир не шизофреничен? Ладно, не буду тебя утомлять своим нытьем, видимо, я чертовски устал.

- Может, еще кофейку на дорожку?

- Да нет, пожалуй...

Когда они вернулись в комнату, Штольнев взял со стола похищенную в Долине бумагу и, сложив ее, сунул в карман. Протянул Финкильштейну руку.

- Прощаться не будем, но на всякий случай, - Штольнев обнял Финкильштейна, - если что, считайте меня коммунистом.

- Непременно, коллега, только очень прошу, не закрывай собой амбразуру, это уже не модно.

- Зато эффектно. До завтра. Может, действительно утро вечера мудренее...

- И ты в этом еще не раз убедишься... Подожди, я тебе дам почитать одну вещицу, которая ко мне попала совершенно случайно... Дневник, в котором много интересного. - Финкильштейн достал из-за стекла серванта блокнот, который ему после посещения выставки Шемякина отдал Нуарб, и протянул Штольневу. - Почитай, может, отвлечешься от мрачных мыслей.

- Не думаю, что у меня будет время и настроение читать чьи-то заметки.

- Не чьи-то, а человека, который близко знал Михаила Булгакова, Маяковского, Ахматову. Элиту серебряного века... Для меня это интереснее любых нейтрино. Кстати, есть смысл сделать интервью с тем парнем, который мне этот блокнотик подарил. Познакомились мы с ним на скандальной акции Шемякина. Зовут Нуарбом, живет в Кунцево, очень примечательная личность.

- Чем именно?

- Вот когда ознакомишься с рукописью, сам поймешь, чем он интересен. Этот Нуарб сидел вместе с человеком, о котором в этом альбомчике много написано. С Казимиром Позументовым. Весьма любопытный парень.

Штольнев пожал плечами и сделал рукой неопределенный жест.

- В свете грядущих космических катаклизмов заниматься чтением чужих, столетней давности дневников и делать интервью с каким-то человеком... - Журналист покачал головой. - не знаю, что и сказать.

- А ты не спеши с выводами, - в голосе Финкильштейна послышались отеческие нотки. - Мне кажется, в этой истории есть какой-то тайный смысл, разгадка которого помогла бы на некоторые вещи взглянуть по-иному. На последней странице что-то зашифровано, какая-то криптография... Таких значков я раньше не видел, они ни на что не похожи... И что еще любопытно: этот Карл Позументов многое предсказал.

- Например? - Штольнев вытащил из пачки сигарету.

- Например? А хоть бы войну. Об этом он сказал фигурально: в начале четвертого десятилетия очень много будет человеческого мяса и вся земля покроется тошнотворным смрадом трупов. И что не менее пятидесяти миллионов падут, после чего между злом и добром наступит непривычное для Европы спокойствие. Но через 62 года это небывалое спокойствие может закончиться ужасной катастрофой.

- И в чем это будет выражаться? - спросил оживший Штольнев.

- В чем именно это будет выражаться, он не написал. Но дело даже не в этом... Грядущие человеческие бедствия он связывает с Антидухом, который будет господствовать и, как пример, привел картину Малевича "Черный квадрат", который якобы не принадлежит Малевичу... Не знаю, как ты к этому отнесешься, но меня эта история просто поразила. Оказывается, Карл Позументов в приступе ревности замазал черной краской картину Малевича, на которой была изображена его полуобнаженная жена Зоя... Судя по всему, у нее с художником был серьезный роман... И, возможно, не случайно сын Позументовых был назван Казимиром - в честь Казимира Малевича... И вот Малевич, когда речь зашла об опере "Победа над Солнцем"... в которой он был сценографом, эту замазанную сажевой краской картину использовал как элемент оформления спектакля. Футуристам такой эпатаж очень понравился, и они растрезвонили на весь свет о рождении нового стиля в живописи... А потом была знаменитая выставка в 1915 году, где эта картина была провозглашена иконой авангарда... С тех пор пошло-поехало... Появились новые "Квадрат"... А ведь, как пишет Карл Позументов, Малевич это сделал в пику ему: мол, ты меня замазал черной краской, а я вот, несмотря ни на что, переиграю тебя морально... И переиграл, сейчас на аукционе в Питере за "Черный квадрат" давали миллион долларов! Правда, это был другой "Квадрат", хотя и принадлежащий Малевичу, но написанный его учениками.

Штольнев уже не скрывал зевоты:

- Все это, конечно, очень занятно, но я после такой командировки и всего, что узнал, почти ничего не соображаю... Прости, Наум, я это потом почитаю. Но что касается "Черного квадрата", это действительно любопытно. Я всегда себя спрашивал - может ли здравомыслящий человек назвать эту мазню картиной и даже выставлять ее на больших выставках?

Когда Штольнев ушел, Финкильштейн набрал номер дежурного онкологического отделения - сейчас ему было особенно необходимо узнать о самочувствии жены. Телефон не отвечал.

Приняв душ, он отправился в постель, но и там не мог успокоиться, несколько раз вставал, выходил на кухню покурить, пока, умаявшись окончательно, не заснул, так и не выключив настенный светильник.


Глава одиннадцатая


Заседание Совета Безопасности, как всегда, проходило в субботу, в Кремле. Светлов, сидевший во главе стола, стараясь не выходить за рамки своей обычной спокойно-уравновешенной тональности, давал вводную:

- То, что нам предстоит сегодня обсудить, требует научной поддержки. Я думаю, есть смысл пригласить руководителя международного проекта "Байкал", в рамках которого создан Байкальский глубоководный нейтринный телескоп академика Чагина. Нет возражений? - И президент обратился к сидящему за секретарским столиком помощнику Тишкову: - Лев Евгеньевич, пригласите, пожалуйста, академика.

Чагин немного волновался. Это был его первый визит в Кремль. Но когда переступил порог кабинета и увидел узнаваемые лица государственных мужей, от волнения не осталось и следа. Он поздоровался и, на мгновение задержавшись у двери, двинулся к креслу, на которое указал поднявшийся ему навстречу Светлов.

- Пожалуйста, садитесь... - Президент тоже вернулся на место и стал просматривать лежащие перед ним бумаги. - Скажу честно, тема, которую нам предстоит обсудить, вызывает у меня трепет. Такого еще в практике земных правительств не было. - Он обвел взглядом присутствующих и остановился на академике. - Так что день грядущий нам готовит, а, Нестор Петрович?

Чагин раскрыл свою зеленую папочку и вынул из нее единственный листок, на котором он набросал последние показания нейтринного телескопа, переданные по телефону Гулбе. По-военному четко, кратко и сухо, он изложил ситуацию. При этом не преминул подчеркнуть, что благодаря Солнцу Земля и земляне получают жизненно важную энергию и кислород.

- Интересно, - сказал Миронов. - Энергию, да... Это понятно, а вот Солнце и кислород? Я об этом никогда не задумывался.

- А все очень просто, - откликнулся Чагин. - Кислород на планете Земля в основном образуется в результате разложения водяных паров в земной атмосфере при помощи ультрафиолетового излучения Солнца. Эта обычная фотохимическая реакция давно известна химикам. - И Чагин, вынув из кармана шариковую ручку, крупно, чтобы всем было видно, написал на листке бумаги формулу: 2Н2О + ультрафиолет = 2Н2 + О2. И почти лекторским тоном продолжал: - Мощность ультрафиолетового излучения Солнца на квадратный километр земли не менее 100 000 кВк... Общая площадь земной поверхности равняется 510 миллионам квадратных километров, однако Солнце ежесекундно освещает только половину планеты. Значит, 510 делим на два и умножаем 100 000 кВк и... Словом, мощность солнечной "кислородной станции" равняется 25,5 триллиона кВт...

И так это прозвучало буднично, словно речь шла о проблемах весенней посевной или о строительстве детского сада.

- А что сейчас нам несет солнышко? - спросил Сергей Ивашов.

Чагин снял очки, и продолжил свою импровизированную лекцию.

- На девять часов утра сегодняшнего дня поток частиц солнечных нейтрино стабилизировался, но по-прежнему имеет чрезвычайно интенсивный характер, в секунду несущий каждому сантиметру Земли до ста триллионов частиц... Энергия звезд, подобных Солнцу, освобождается в так называемых водородных и углеродных циклах, в которых водород превращается в гелий. При этом замечу, что Солнце в виде нейтрино излучает до пяти процентов энергии. Так вот от скорости истечения его и зависит благополучие ядра нашего светила. Но эти частицы не однородны и каждый вид несет свою долю энергии. Чтобы с достаточной степенью достоверности судить о прогнозах на будущее, необходимо знать, какие процессы происходят в глубине Солнца. К сожалению, сегодня это еще не под силу науке.

- И это все? - спросил президент.

- Пока все, - Чагин вернул листок в папку и защелкнул ее на кнопку.

- И о чем это говорит? - спросил министр обороны Ивашов. - Лично для меня не все ясно, хотя по тону уважаемого академика можно судить, что речь идет о чем-то суперчрезвычайном, что может быть угрозой нашей планете. Я правильно вас понял, Нестор Петрович?

- В общем да, именно об этом идет речь.

- Значит, наш естественный реактор дает сбои?

- К сожалению, это так, - ответил академик, но ироничную интонацию Ивашова не поддержал.

- Какая-то мистика, - тихо произнес председатель верхней палаты Миронов. - Я когда-то читал об этом и, если мне не изменяет память, мы имеем дело с процессом, когда наш желтый карлик начинает превращаться в нейтронную звезду... Событие, прямо скажем, не рядовое.

- Это хорошо, что наш главный законодатель не теряет чувства юмора... - Светлов посмотрел на Чагина. - Скажите, Нестор Иванович, наука в состоянии дать окончательный диагноз болезни светила? Я имею в виду какие-то варианты. Или ситуация безвариантная?

- Дело в том, что сама частица нейтрино очень молодая, ей не более 75 лет. То есть не ей самой, ибо она вечная странница Вселенной, а ее открытия. Так вот, ее поведение науке известно в этих рамках - от ее обнаружения и до сегодняшнего дня. Но поскольку процессы на Солнце далеко не до конца изучены, мы, к счастью, не можем со стопроцентной уверенностью утверждать, что начались необратимые процессы, и что подобного в истории Солнца еще никогда не было.

- Вы нас успокаиваете или такова данность? - президент впервые за встречу улыбнулся.

Академик ушел от прямого ответа:

- Быть может, это очередной нейтринный циклон. Один из тех, которые когда-то уже были. И которые быть может, убили динозавров. Вернее, убили их не сами нейтрино, а засуха, возникшая от аномальных процессов на Солнце. Второй аналогичный цикл, возможно, приходится на первую половину шестнадцатого века, когда из-за такой же засухи погибла цивилизация майя, но это пока научно не подтверждено. В настоящее время проводятся специальные исследования и поиск архаичных следов нейтрино, но это весьма непростой и не самый быстрый метод. А что касается успокоения... Знаете, Владимир Владимирович, я бы очень хотел всех, и себя в том числе, успокоить, будь на то больше определенности. На саммите в Санкт-Петербурге "Большой восьмеркой" было принято решение придать этой проблеме конфиденциальность, мол, не надо преждевременно пугать человечество, это может вызвать всеобщую панику... И в этом смысле я хочу перед вами повиниться: недавно из нашей Байкальской лаборатории был похищен один важный документ, публикация которого категорически нежелательна.

Светлов взглянул на потупившегося Дерюгина, видимо, отдающего себе отчет в том, что впервые за свою карьеру он никак, при всем желании, не может влиять на безопасность страны.

- Николай Платонович, кажется, это по вашей линии, - обратился к нему Светлов. - Сделаем так. После совещание вы, Нестор Петрович, изложите суть вопроса директору ФСБ и, возможно, он вам поможет найти того, кто похитил документ.

Чагин поднялся, уважительным кивком головы попрощался со всеми и вышел. Когда дверь за ним закрылась, Сергей Ивашов, хлопнув ладонью о столешницу, воскликнул:

- Так что же получается, коллеги, - наше солнышко делает нам страшную козу, а мы бессильны?

Миронов, словно его лично оскорбили, мгновенно отреагировал:

- Да перестаньте вы, Сергей Борисович, молоть ерунду! Я не верю, чтобы вот просто так наша звезда взбрыкнула и начала сдавать. У нее в запасе есть еще как минимум четыре миллиарда лет!

- Это вам сорока на хвосте принесла? - отпарировал глава Минобороны. В его голосе появились язвительные нотки.

- При чем здесь сорока? Я это знаю со школьной скамьи.

- Перестаньте пикироваться, - спокойно сказал Светлов. - Нужно подумать о том, чтобы не возникла паника, ибо, узнав об этом, люди могут отчаяться, и, прав академик, начнутся нежелательные социальные процессы. Я вас попрошу, Игорь Сергеевич, - Светлов обратился к Секретарю Совбеза Родионову, - связаться с главными редакторами газет и телеканалов и поделикатнее им объяснить.

Игорь Родионов стал что-то записывать себе в блокнот.

- Конечно, - сказал он, - это нужно сделать, хотя могут найтись горячие головы...

- Ну, это даже не смешно, - снова возник Сергей Ивашов. - Кому объяснять? Этим хищникам, которые спят и видят какой-нибудь апокалипсис? Даже если сами при этом накроются медным тазом!

- Бог с ними, не о них сейчас речь.

- Кстати, о Боге, - Миронов поднял руку, - нужно посоветоваться с патриархом Тихоном, не организовать ли массовый молебен... - и никто из присутствующих не понял - иронизирует Председатель Верхней палаты или говорит всерьез. А тот продолжал: - Во время войны, на самолете с иконой Владимирской Божьей матери, трижды облетали вокруг Москвы... Перед самой Сталинградской битвой был совершен молебен с иконой Казанской Богоматери... Молились и в тяжелую годину 1612 года, когда польские захватчики взяли Москву, и во время Наполеоновского нашествия... Так что, я думаю, без церкви нам не обойтись.

Дерюгин поднялся и, наклонившись к Светлову, что-то ему сказал. Президент кивнул головой, и директор ФСБ вышел из кабинета. В приемной Чагин беседовал о чем-то с Тишковым.

- Лев Евгеньевич, - обратился к помощнику президента Дерюгин, - где мы могли бы с Нестором Петровичем переговорить?

Тишков провел их в свой кабинет и оставил наедине.

Когда академик в краткой форме изложил свою версию пропажи важного черновика, директор ФСБ спросил:

- Почему вы думаете, что это дело рук журналиста Штольнева?

- Да потому что именно Штольнев очень интересовался работой нашего нейтринного телескопа. Ему уже было известно, что на саммите состоялась встреча глав "восьмерки" с нами, то есть с учеными, занимающимися проблемой нейтрино. Откуда он узнал - не имею понятия, - Чагин пожал плечами, - и когда был у нас, все время старался коснуться проблемы солнечной активности. Создалось впечатление - парень что-то нащупывает, что-то не договаривает. Ну, естественно, и мы ему не договаривали, ограничивались общими фразами.

- А когда вы узнали о пропаже документа?

- У нас заведена такая практика: перед уничтожением черновиков, мы их фиксируем в книгу специального учета. Мы хватились буквально на второй день после отъезда Штольнева.

- А кто-то кроме него не мог этого сделать?

- Да что вы! Гулбе - это святая душа, фанатик нейтрино! Нет-нет, у нас все сотрудники - преданные науке люди! Да и никто, кроме этого журналиста, в то помещение не входил. У нас режимный объект и все строго регламентировано.

- Значит, вы говорите - Штольнев...

Чагин вынул из кармана кожаную визитницу и извлек из нее карточку.

- Вот его визитка: Штольнев Виктор, обозреватель научно-популярного журнала "Астрал". Справедливости ради, я должен сказать, что это издание первым в России написало о завершении строительства нейтринного телескопа на Байкале. Я уже имел дело с его главным редактором Финкильштейном, и он мне показался серьезным человеком.

- Так и тема, которой интересовался Штольнев, серьезна. Если не сказать - судьбоносна, и в этом плане я его понимаю.

- Да я тоже понимаю, и с удовольствием бы с ним поделился информацией, если бы...

- Сделаем так, - Дерюгин положил визитку в нагрудный карман пиджака. - Я распоряжусь, чтобы были приняты соответствующие меры, а вы постарайтесь больше таких промахов не допускать.

- Вы меня обижаете, товарищ Дерюгин, - Чагин насупился, считая себя чуть ли не оскорбленным. - Это не промах, а стечение трагических обстоятельств... Разразилась ужасная гроза, в результате которой молния убила дочь начальника лаборатории Гулбе. Возник страшный переполох, а мы ведь все люди. Штольнев на пять минут остался один в демонстрационном зале, и кто бы мог подумать...

Дерюгин дотронулся до руки Чагина.

- Прошу вас, не обижайтесь, но вы сами понимаете, что проблема выходит за рамки обыденности.

- Это мягко сказано... Пожалуй, она выходит за рамки разумного.

После возвращения на Лубянку, Дерюгин вызвал к себе начальника отдела по охране гостайны полковника Мазурова и отдал распоряжение - найти Штольнева и блокировать возможную утечку информации, которая в ФСБ сразу же была обозначена как совершенно секретная, государственной важности.

- Вы должны понимать, что эта информация похлеще той, которая касается НЛО, - в голосе Дерюгина был непривычный для него нажим.

- Ничего страшного, блокировали информацию о НЛО, чего, казалось, сделать было невозможно, справимся и с этим, - твердо заверил полковник.

В тот же день, ближе к вечеру, телефоны издательства "Астрал" и домашний телефон Штольнева были поставлены на прослушку. И, само собой, налажено наружное наблюдение.


Глава двенадцатая


В понедельник, в пятнадцать часов, Нуарб, позвонил Портупееву. Когда тот поднял трубку и начал говорить, Нуарб понял - до овладения "Черным квадратом" еще очень далеко. А значит, и до европейских дензнаков.

- Вы что, не смотрите телевизор? - пыхтел в трубку Портупеев. - Вчера вечером "Вести" сообщили о краже из Эрмитажа... Какая-то сволочь похитила старинные иконы, эмаль, золотые кубки и прочую царскую утварь, и это сразу же аукнулось у нас... С сегодняшнего дня в галерее введен особый охранный режим, выписывают новые пропуска, вводятся строгие ограничения по перемещению, так что извините, но пока ничего хорошего сказать вам не могу.

- И сколько времени такая неопределенность может продолжаться? - спросил Нуарб, понимая, что вопрос его риторический.

- Может, до скончания века... Позвоните завтра, возможно, что-нибудь прояснится... Хотя вряд ли, переполох стоит жуткий, все нервничают... Вы думаете, у нас лучше, чем в Эрмитаже, хранятся экспонаты? Как бы не так... - и Нуарб услышал длинные гудки.

Но он не расстроился, зашел в кафе и заказал бренди с тоником. Потом, по дороге к метро, в небольшом барчике принял пивка с чесночными сухариками, после чего потянуло на подвиги. Он испытывал острый дефицит адреналина. Что ж, если метать икру, так только черную... Вернулся в дом Марии и вытащил из тайника свой инструментарий. Отмычки, фомка были в полном порядке. Лишь чуть покрылись рыжеватым налетом ржавчины. Но это не беда, не пластическую же операцию ими проводить.

Положив в целофановый пакет завернутый в кухонное полотенце инструмент, Нуарб отправился на охоту. Далеко идти не надо: сразу за садами и ветхими домиками, возвышались на фоне голубого неба новые высотки, в которых наверняка жило немало состоятельного народа и где можно неплохо поживиться. Пройдя вдоль ручья по тропинке, он вышел к скверу, где играли дети, а их мамы и бабушки, тут же, на лавках настолько увлеклись задушевными беседами, что давно уже потеряли всякую бдительность, и потому не представляли особой опасности.

Нуарб с деловым видом миновал песочницы, в которых три девчушки лепили куличи, поискал глазами лавочку и, подойдя к ней, уселся отдохнуть и присмотреться.

... Через недолгое время, резко поднявшись, он направился к подъезду семнадцатиэтажки. На лифте поднялся на последний этаж и позвонил в квартиру справа от лифта. Он всегда так делал, и не видел причины менять наработанное правило. На звонок никто не ответил. Но когда он уже, было, взялся за дело, то есть стал искать в связке ту отмычку, которая на его взгляд могла подойти к замку, за дверью раздался хриплый мужской голос. Нуарб замер, словно суслик, почуявший угрозу, и только когда на лестничной площадке снова воцарилась тишина, подступил к двери напротив. Чтобы не ошибиться, он несколько раз нажал на кнопку звонка и когда убедился, что за дверью никого нет, принялся за замок.

Это было самое простое, что ему в жизни приходилось делать. Два несложных замка: французский он открыл отмычкой "гребешок", другой, английский, отомкнул "щучкой"... Да и какие тут могут быть сложности, если оба замка сработаны на ростовской кроватной фабрике? В прихожей, куда он проник за две минуты, его встретило живое существо - серая пушистая с розовым бантиком на шее кошка с ласковыми глазами. Он нагнулся и погладил ее.

Ведущая в комнаты дверь была с витражами - шесть разноцветных картинок, на какие-то сказочные сюжеты. На одной - чертик с копытами и рожками, обнимающий обнаженную нимфу, на другой - женщина с длинными распущенными, черными, как смоль, волосами, сидящая на безобразном существе.

Следующие сюжеты он не стал изучать, а с каким-то необъяснимым трепетом приоткрыл дверь. То, что он за ней увидел, повергло его в шок. Посреди большой квадратной комнаты, на катафалке с золотистыми ножками в виде куриных лап, стоял черный гроб, а в нем, полусидело-полулежало, нечто среднее между человеком и тем существом, которое он только что видел на витраже. На его груди и предплечьях курчавилась такая же густая красная шерсть, лысый череп фосфоресцировал зеленым светом, а из пустых глазниц капали густые, похожие на расплавленную смолу, капли. Из ощеренного беззубого рта исходили вонючие, зловещего цвета испарения. И что особенно не понравилось Нуарбу: в комнате кроме гроба с таинственным существом ничего больше не было - ни соринки, ни пушинки. А весь квадрат пола отливал такой густой чернотой, что она почти полностью поглощала свет из висевшей над гробом пятирожковой хрустальной люстры.

Изрядно перепуганный Нуарб уже готов был ретироваться, когда зловонная нечисть подняла свою парнокопытную ногу и перетащила ее через край гроба. Она явно собиралась вылезти из смертного ящика. Страх сковал все части тела Нуарба. При этом он чувствовал, как о его ногу ласково терлась кошка, которая встречала его в прихожей.

А нечисть, между тем, все-таки сумела вылезти и открыла всю свою кошмарную неприглядность: вместо мужского органа у нее торчал огромный зеленый огурец, усыпанный острыми пупырышками, живот был вдавлен так глубоко, что отчетливо вырисовывались ребра... И не успел Нуарб оторвать взгляд от этого тощего упыря, навевающего ужас, и отступить от двери, как жесткая костистая лапа обхватила его горло и прижала голову к черному полу... Перехватило дыхание, и он, силясь вывернуться, чтобы вцедить в легкие воздуха, закричал таким голосом, что с потолка рухнула люстра и вместе с гробом упала на пол.

До ушей донесся нежный детский голосок:

- Дядя, почему вы так громко кричите?

Он открыл глаза и увидел одну их тех девчушек, которые играли в песочнице. Рядом, у ноги, выгибалась серая кошечка с розовым бантиком на шее.

- Где я? - неизвестно у кого спросил Нуарб и огляделся. Девочка с любопытством смотрела на него и улыбалась.

- Дяденька, вам приснился страшный сон? Мой папа, когда ему снится гробик, тоже всегда плачет, и мама дает ему святой воды.

- А где твой папа живет? - спросил Нуарб, потирая затекшую кисть.

- Вон в том доме, на семнадцатом этаже.

Во сне он только что из этого дома вышел, а потому для него жизненно важно было узнать, о какой квартире идет речь. Но не успел он задать следующий вопрос, как с балкона семнадцатого этажа послышался зычный голос: "Маргарита, иди домой, папа проснулся, пора обедать..."

- Это меня мама зовет, - девочка закинула косичку на грудь и стала перевязывать бантик.

Нуарб мог поклясться, что это был балкон как раз той квартиры, в которой он был во сне! От страха по его загривку пробежали мурашки, и, вскочив со скамейки, он устремился к проходу между домами. А девочка вслед ему кричала: "Дяденька, вы забыли свои вещи!.." Это она о пакете с воровским инструментом, который он в панике оставил на лавке.

Ноги несли Нуарба так быстро, что стремительно выскочив на проезжую часть улицы, он едва не угодил под бешено несущийся автобус, который, к счастью, лишь слегка задел его рукав.

Чтобы избавиться от смутного непонимания действительности, он зашел в кафе и влил в себя фужер водки. Бармен, обслуживавший его, что-то говорил, но Нуарб его не слышал, он смотрел в его пульсирующие красными огоньками глаза и не мог оторвать взгляда. Но когда к стойке подошел какой-то человек, глаза бармена потухли, и Нуарб, снова торопясь и дрожа от внутреннего страха, устремился прочь. Пройдя квартал, он ощутил, как по жилам стал разливаться спасительный хмель, страхи стали таять, и на подходе к магазину, где работала Мария, он уже был прежним, уверенным в себе красивым и сильным мужчиной.

Подруга его за прилавком смотрелась настоящей королевой, и Нуарб позавидовал самому себе. Он зашел в примерочную, вскоре туда явилась и Мария. Она была в халатике-спецовке, под которой почти ничего не было - лишь трусики-ниточка и сиреневый кружевной бюстгальтер. Нуарб, держа одной рукой шторки, отгораживающие кабину от торгового зала, быстро начал расстегивать ее халатик и делал это с таким напором и поспешностью, что оторвал две пуговицы. Они упали и покатились по полу... Мария попыталась сопротивляться, но Нуарб был неотвратимо настойчив и, легко справившись с молнией, начал атаку. Мария, отдавшись бурно нахлынувшим чувствам, прикусив губу, позволила собой овладеть. Акт был быстротечный, но безумно сладостный. В финале они припали друг к другу, и Мария, с трудом сдерживая дыхание, произнесла:

- Вот только этого мне и не хватало... Кобель, не мог дождаться конца работы... - но весь ее вид говорил, что экспромт ей очень понравился, несмотря на оторванные пу-

говицы и непорядок, который в схватке образовался в ее волосах и на лице. Поправив перед зеркалом прическу, стерев растекшуюся под глазами тушь, подкрасив губы, Мария выглянула из-за шторки и успокоенно произнесла:

- Твое счастье, что сегодня мало покупателей, - она поцеловала Нуарба в губы и вышла из кабины.

А он остался стоять у зеркала, вглядываясь в свое отражение. В какой-то момент почудилось, что его глаза так же, как у бармена, отливают бордово-оранжевым мерцающим светом, что насторожило и привело в почти паническое состояние. Он закрыл глаза и тут же снова открыл. Нет, все вроде в порядке...

Выйдя из кабинки и, послав воздушный поцелуй Марии, Нуарб вышел на улицу и направился в сторону стоянки такси. Через полчаса он был на Крымском Валу, метрах в двухстах от главного входа в галерею.

В Москве по-прежнему было жарко, но жизнь на улицах текла все тем же бурным потоком. Дети с мороженым, старики в сквере, пробежавшие через улицу две собаки, открытые настежь двери магазинов и марево над асфальтом, по которому проносились машины, обдуваемые ласковым ветерком.

Когда Нуарб, тоже купив стаканчик пломбира, пристроился на ступеньках лестницы, спускающейся к прудам, и почувствовал, наконец, какое-то облегчение, на него легла тень. Он поднял голову и увидел перед собой мужчину в клетчатой с короткими рукавами рубашке и светлой бейсболке. Под рубашкой бугрились загорелые и изрядно накачанные бицепсы. Сухощавое лицо незнакомца тоже было почти черно от загара, на его фоне особенно пронзительно светилась пара серых, цепких глаз. Мужчина стоял и, не говоря ни слова, раскачивался на носках по-модному длинноносых коричневых штиблет. Весь этот антураж не произвел на Нуарба абсолютно никакого впечатления. Он закурил и сплюнул, но так, как это иногда делалось на зоне - прицельно.

- Честь имею, - сказал он, - но солнце загораживать не стоит. Отойди в сторону, - попросил он незнакомца. - А лучше исчезни вообще...

- Ну, и что ты тут делаешь?.. - эта простенькая фраза, вызвала у Нуарба массу неприятных ассоциаций. - Кого выслеживаешь? Впрочем, можешь не отвечать. - Незнакомец, вынул из кармашка рубашки удостоверение и развернул его. - Читать умеешь?

Нуарб внимательно прочитал: "Частное детективное агентство "Холст". Лицензия ?... Антон Сундуков".

- И что из этого следует? - еле сдерживаясь, спросил Нуарб.

Частный сыщик отступил в сторону, и подойдя к парапету, тоже начал закуривать.

- Это другой разговор. Я веду расследование по факту исчезновения из Третьяковки одного художественного полотна... которому, как утверждает руководство галереи, нет цены... и в этой связи мне бы очень хотелось выяснить одно обстоятельство - какое отношение к этому имеешь ты, Нуарб?

- Я тебя понял, но ответить не могу, ибо считаю это делом бесполезным и для тебя абсолютно бесперспективным. Вот если ты скажешь, как меня вычислил, может, тогда я и подумаю, как себя с тобой вести.

- Да это же задачка для подготовительных классов! При наружном наблюдении за сотрудниками галереи был зафиксирован факт твоего контакта с Портупеевым и Угрюмовой. Именно у этой женщины нами была изъята чашка, из которой ты пил кофе и на которой оставил свои дактилоскопические узоры. Сам понимаешь, о чем они смогли нам рассказать... - Сундуков взглянул на Нуарба и усмехнулся. - Но я повторяю вопрос - зачем тебе нужен этот "Черный квадрат"? Почему ты, как осенняя оса, так и вьешься вокруг него? Насколько мне известна твоя трудовая биография, ты специалист по квартирным кражам... Кстати, по оплошности или по забывчивости ты сегодня оставил на лавочке свой воровской набор? Ладно, можешь не отвечать, меня это не волнует... Ну, так как насчет "Квадрата"?

- Квадрат гипотенузы твоего идиотизма равен сумме квадратов супрематизма. Понял или повторить?

- Да ты, вижу, большой знаток авангардного искусства! Это вдвойне интересно. Давай, валяй дальше... - Сундуков тоже пристроился на ступеньке, выжидательно взирая на Нуарба.

- Представь себе, я - домушник, влюбленный в авангардное искусство, и особенно в "Черный квадрат". Еще будучи на зоне, мечтал побывать в Москве, в Третьяковке и полюбоваться этим произведением. Но я и не подозревал, что это - преступление!

- Нет, конечно, это даже похвально - человек образумился и хочет прикоснуться к возвышенному...

- Так в чем проблема?

- Проблема в том, что на второй день после твоего выхода из заключения, из галереи исчез этот чертов "Черный квадрат". Понял или повторить?

- И только? - насмешка звучала в голосе Нуарба. - В тот день, о котором ты говоришь, в Гондурасе разбился американский "Боинг", на борту которого было триста душ, а в подземке Лондона террористы взорвали три бомбы. Так что же, по-твоему, и в этом моя вина? Может, ты припишешь мне еще и кражу в Эрмитаже?

- Ты только не строй из себя придурка, идет? Зачем тебе нужен Портупеев? Кто он тебе - друг, сват? Нет, он тебе нужен для другого...

Нуарб огляделся, но все в мире было по-прежнему однообразно и надоедливо прямолинейно. Расшнуровав и сняв кроссовку, он почувствовал, как ногу охватывает приятный ветерок. Не глядя на Сундукова, сказал:

- Сколько стоит один час частного сыска?

- Боюсь, тебе не по карману...

- Вот то-то и оно. И Третьяковке не по карману, а, судя по словам Угрюмовой, ты уже несколько дней занимаешься этим делом. Неплохо придумано. Время тикает, капуста шинкуется, и всё без малейшего риска нарваться на нож или пулю. Классный санаторий! - Нуарб снова надел кроссовку. - Если "Квадрат", действительно, провалился сквозь землю, то туда ему и дорога. Значит, человечеству крупно повезло. Тогда и мы с тобой, Сундуков, еще покоптим небо... А если нет, то держись...

- Как это понимать?

- Как проклятие на нас, на всех. И пока "Квадрат" существует, я не дам ломаного гроша за непоколебимость Вселенной.

Нуарб видел, как сложились в скептическую усмешку губы Сундукова, а его рука вяло опустилась вдоль бедра.

- Этот бред я уже где-то слышал... Ах да, этим же озабочена старушка Угрюмова и ее приятель Портупеев. Все вы - сумасшедшие из секты Шемякина. Жаль потраченного на тебя времени. - Сундуков засобирался. Встал и долго вглядывался в сторону прудов, где плавали в прошлом дикие, а теперь прирученные утки. - И все же, гражданин Нуарб, тебе придется пройти со мной до первого участка милиции, где мы оформим твою подписку о невыезде из Москвы. Ты у меня главный подозреваемый, поэтому... - Сундуков ловко достал из кармана сложенные наручники и сделал шаг в сторону Нуарба. Но тот не стал ждать и, перемахнув через парапет, побежал по лестнице вниз. Сзади раздался немного наигранный, но для непосвященного в ритуалы человека, грозный рык детектива:

- Гражданин Нуарб, стоять! Считаю до трех, после чего шмаляю в воздух, а не подчинишься - стреляю на поражение!

И действительно щелкнул отведенный флажок предохранителя, такой же щелчок издал взведенный курок, и воздух огласился сухим, точечным звуком. Нуарб весь сжался, ожидая второго выстрела и, перескакивая через три ступени, понесся вниз с удвоенной скоростью, не без оснований полагая, что, возможно, делает последние свои шаги по земле. Но второго выстрела не последовало, хотя детектив Сундуков уже тщательно прицелился в левую ягодицу Нуарба и уже трижды нажал на спусковой крючок.

А ведь перед тем как заправить Макаров за пояс, он хорошо его смазал и, вылущив из обоймы все патроны, тщательнейшим образом их просмотрел, особое внимание обратив на центровку капсюлей. И надо же - осечка... От раздражения он даже сплюнул и негромко выругался. А тут, как назло, подвалил второй подозреваемый - Портупеев, зачем-то покинувший рабочее место. Вид его был непривлекателен - он был измочален дрязгами, связанными с пропажей "Квадрата", допросами, болями мениска и бесконечными шумами в левом ухе. Увидев Сундукова, он спросил его:

- А вы знаете, что было написано на кольце Соломона?

Сундуков сконфуженно отмахнулся:

- Какой чепухи только этот Соломон не наговорил... Да и все другие Соломоны...

- Нет, - не унимался Портупеев, - это вы должны знать, это, возможно, поможет вам лучше целиться или... раз и навсегда отказаться от насилия... Простые, вроде, слова сказал мудрец, а оказалось - на все времена... Запомните, эти два слова: "Всё пройдет"... Понимаете? Всё пройдет! Всё - вы, я, тот, которому вы так опрометчиво посылали пулю...

Сундуков, закурив, мотнул головой:

- Я стрелял в воздух...

- Но я видел, как пытались выстрелить второй раз, но у вас не получилось. А как вы думаете - почему?

- Думаю, что это была осечка... Сейчас посмотрим... - он вытащил обойму, а из нее непослушный патрон и, перевернув его вверх капсюлем, с недоумением воскликнул: - Черт возьми, и в самом деле - капсюль непорочен, как пасхальное яичко... Может, заело боек? - и он, передернув затвор, нажал на спусковой крючок. Раздался специфический щелчок, подтвердивший, что механическая часть оружия находится в безупречном состоянии.

Портупеев глядя на эту манипуляцию, думал о другом, но сказал своё:

- Не ищите причины в том, где ее нет. Просто Творцу в данный момент этот человек, которого вы пытались застрелить, нужнее живой, чем мертвый... Здесь действует закон предопределенности, разгадать который пока никому не дано.

- Пожалуйста, не морочьте мне голову своей мистикой и не забывайте, что и вы находитесь под подозрением и под подпиской... - Собрав пистолет, Сундуков засунул его под рубашкой за пояс. Вынув носовой платок, вытер разгоряченное лицо. - Вы все мне морочите голову и думаете, что так будет всегда... - И сыщик круто развернулся и легким бегом начал спускаться вниз по лестнице. Статная, спортивная фигура... Такие люди не знают усталости и всегда заряжены на поиск тех, кто попадает в поле их сыскного промысла.

Когда Нуарб возвратился в Кунцево, его ждал гость, который показался ему симпатичным - открытое лицо, серые выразительные глаза и очень обаятельная улыбка. Протянул визитку - журналист Виктор Штольнев. Единственное, что насторожило Нуарба - более чем внимательное отношение Марии к гостю. Она уже выставила на стол три сорта своего варенья, печенье, которого она напекла на выходные дни, чашечку меда, черных слив и сбор чаев, духмяных, напоенных солнцем и полевыми ветрами...

Нуарб, вышел в сад, где висел рукомойник, сполоснул лицо и, сорвав несколько бергамотов, вернулся в дом. Вскоре выяснилось, что журналист по заданию редакции приехал к нему - брать интервью. Это обстоятельство Нуарба сильно смутило, ибо в своей жизни он никому никогда интервью не давал и даже не имел представления, как это делается.

Впрочем, тут он был не совсем прав, поскольку за его недолгую жизнь ему много-много раз приходилось давать такие интервью, от которых в голове все свистело и громыхало, а душа испепелялась огнем отчаяния. Его интервьюировали оперуполномоченные, дознаватели, следователи, адвокаты, начальники тюрем и начальники лагерей, паханы, сокамерники, да и сам он не раз донимал себя такими расспросами, о которых любой журналист может только мечтать.

Магнитофончик, который их разделял, работал бесшумно, и потому, наверное, Штольнев проверяя его работу, иногда наклонялся и смотрел вращается ли кассета.

А Нуарб в своих воспоминаниях вернулся ТУДА, и по мере продолжения рассказа о лагерном житье-бытье, в нем росла уверенность, что позади остался порядочный кусок жизни, поучительный и никак не напрасный. О Позументове он мог наговорить целую книгу, но журналиста волновали отдельные детали, которые Нуарбу казались малозначащими. Например, был ли Позументов верующим и если да, то какой веры? Как он отзывался о Малевиче, о его "Черном квадрате", о своей коллекции? Какой художник был для него кумиром?

- Кабы знал, что когда-то меня будут об этом расспрашивать, я бы обязательно все записывал... - И он, глядя в располагающее лицо Штольнева, размышлял - нужно ли ему рассказывать о том "Черном квадрате", который не сгорел в топке?

- Позументов несколько раз был признан психически неуравновешенным человеком... - Штольнев заглянул в лист бумаги, лежащий перед ним. - Кажется, у него был диагноз - маниакальный депрессивный синдром... Как это выражалось в повседневной жизни?

Нуарба этот вопрос удивил. Он недоумевал, откуда журналист знает о таких сторонах жизни Позументова.

- Нормальный, хороший мужик, таких мало... Рассудительный и никогда не бросался словами... Когда он начинал говорить, даже отпетые зеки становились тише воды. Чтобы заслужить такой авторитет в лагере, одного возраста маловато... - Нуарб незаметно для себя возбуждался. - Вот недавно по телевизору я видел передачу о Жириновском, мол, этот деятель имеет какую-то особую харизму... Ерунда, словесный понос - это еще не харизма. Вот Казимир Карлович - да, это личность, которая не давя на психику, без словоблудия всякого завоевывала авторитет... Личность! Второго такого...

Пока они беседовали, Мария трижды подогревала чайник, а Штольнев дважды менял кассету в магнитофончике, а за окном, где колыхались ветви старой вишни, уже распустились первые предвечерние паутинки.

Когда разговор ограничился отсутствием запасной аудиокассеты, и Штольнев, поблагодарив Нуарба, стал собираться в дорогу, тот спросил у него:

- Почему в разговоре вы то и дело затрагивали тему "Черного квадрата"? Вообще вокруг него закручивается какая-то свистопляска... Позументов, Малевич, Шемякин - и все о том же. Можно подумать, что...

Но Штольнев перебил Нуарба. Приветливо глядя на него, он вдруг начал читать стихи:


Черный квадрат - это наша спесь,

Наша низость и наш ад.

И в час, когда все закончится здесь,

Там будет черный квадрат.


Черный квадрат поглотит миры

И звезды, и белый свет -

Все слопать рад черный квадрат,

Назад возвращенья нет.


Но есть спасенье: весной в лесу

Почувствовать запах смол,

С разбега уткнуться лицом в росу

И крикнуть: "Король-то гол!"


- Что же, спасибо. Пока остановимся на этом, - сказал Штольнев и стал прощаться.

Когда он ушел, Нуарб долго стоял перед окном, что-то в уме складывал-вычитал, умножал и делил и, судя по всему, наконец, сдавшись, сказал сидящей в кресле с книгой Марии:

- Хоть убей, ничего не понимаю.

- А и понимать нечего, в мире и в самом деле повелевает "Черный квадрат". Куда ни кинь, всюду его чернота и безнадега.

- Так есть, - согласно кивнул Нуарб и подошел к буфету, где стояли бутылки с наливкой. Взяв одну из них, он приложился к горлышку, и, задержав дыхание, пил до тех пор, пока не влилась в него последняя капля. - Отдышавшись, произнес: - Но я все равно не понимаю, о каком короле в этих стихах идет речь?

- О голом, о каком же еще?.. - сказала Мария.

После этих слов в комнате надолго воцарилась тишина, которую прервала залетевшая в дом оса. Она билась о стекло, порой подлетала к столу, и, покружив над вазой с яблоками, снова возвращалась к свету. Когда Нуарбу это жужжание надоело, он взял с этажерки газету, сложил ее и, подойдя к окну, замахнулся... Но шлепка не получилось, тогда вернув газету на этажерку, он отворил окно и, когда оса вылетела на свободу, снова закрыл его.

- Сколько возни вокруг этого "Квадрата", можно подумать, что у людей других забот нет...


Глава тринадцатая


В какой-то момент Штольневу показалось, что за ним неотлучно следует одна и та же машина - темно-синий "Мерседес". Чтобы окончательно в этом убедиться, он сделал небольшой маневр: свернул на грунтовую дорогу, которая шла параллельно Рублевскому шоссе, и в километрах двух снова выходила на него. И каково же было его удивление, когда ехавший позади "Мерседес" увязался за ним, тоже съехав с магистрали на проселок.

Журналист лихорадочно стал вспоминать последние свои контакты, но ничего предосудительного в них не обнаружил. Поездка на Байкал? А каким боком она может кого-то касаться, тем более с привлечением "хвоста"? Но интуиция подсказывала, что именно "байкальские ветры" подгоняют неизвестных преследователей. Проехав метров триста, он, поддав газу, попытался оторваться, но вскоре понял, что дело это бесполезное. Шедший за ним "мерс" был словно привязан к нему. Не доезжая до съезда на магистраль, Штольнев резко снизил скорость и остановился. Однако мотора не выключал. Посмотрел в зеркало - да, и маячивший в метрах двухстах от него знакомый лимузин тоже не двигался.

Он набрал номер Финкильштейна, но его телефон был отключен. Позвонил на телевидение жене, но и там не отвечали. Взглянул на часы - конечно, в это время у нее самая запарка, подготовка к выходу в эфир с семнадцатичасовыми новостями. Впервые за долгое время он ощутил себя в капкане, однако ни страха, ни особого волнения не испытывал. "Спокойно, - сказал он себе, - по сравнению с тем, что тебе известно, это мелкие брызги. Не психуй, возьми себя в руки и спокойно рули домой".

Он так и сделал, тем более что до дома оставалось не более трех километров. Свернув с магистрали, он оказался на довольно оживленной дороге, которая вела к элитному дачному району. Плакат-растяжка, висевший над дорогой, свидетельствовал о планах на будущее этого уютного уголка. На транспаранте был изображен жилой дом новой серии, считавшейся в определенных кругах наиболее модной и стильной.

Дабы успокоиться, он вслух прочитал пришедшее в голову хокку:


Островки... Островки...

И на сотни осколков дробится

Море летнего дня.


Штольнев помимо воли то и дело поглядывал в зеркало, но его уже не пугал и не удивлял темно-синий "хвост", который, судя по всему, намеревался вести его до самого дома.

Проехав каменный мостик, журналист свернул на песчаную дорожку, которая вела к его дому. Взглядом отметил росшую на обочине старую рябину, усыпанную огромными гроздями сочных ягод... "Даст Бог, все наладится и опять будет холодная зима... - подумал он, и эта мысль больно кольнула его сознание. - Неужели это будет вообще последняя зима? Последняя рябина, последний куст жасмина? Да и та ворона, что сидит на сухой ольшине и что-то выковыривает из безнадежно отжившей своё ветки, тоже, возможно, живет последнее лето?"

Тоска тугим обручем сдавила грудь, и он закурил... Но когда он проехал еще метров триста и уже завернул к своему дачному участку, его тоскливые ощущения перекрыло неожиданное зрелище: возле его ворот стояли две иномарки... А сзади наезжал злосчастный темно-синий "Мерседес".

"Выходит, я в коробочке? Впрочем, это ничего уже не меняет, не хватает еще устраивать гонки с преследованием..."

Он выключил двигатель, открыл дверцу, но из машины не вышел. Сидел и курил. Чувствовал непомерную, но как ни странно, успокоительную усталость. В салоне от накуренного и накаленной солнцем крыши было душно, легкие и сердце уже требовали передышки.

Из иномарок тоже никто не выходил. Над форточкой черной "ауди", стоявшей справа от ворот, появились синие дымки, кто-то там, видимо, тоже курил и ждал.

Солнце уже клонилось к той части неба, которая всецело принадлежит вечеру. Его ясные лучи, пробившись сквозь густые заросли кустарника, рассеивались по пожухлой, отживающей траве.

Ну, наконец-то... Из "Мерседеса" опустилась на землю нога в черном ботинке, и из машины вышел человек. Седовласый, с загорелым лицом, - в общем, симпатичный тип. Он не спеша направился в сторону Штольнева.

Тут же появились еще двое. Молодые, видимо, подчиненные. В позах - деланное спокойствие, но глаза очень бдительных и исполнительных волкодавов внушали серьезную тревогу.

- Вы - Штольнев? - спросил подошедший.

- Вы же знаете, зачем спрашиваете, - стараясь быть спокойным, ответил журналист.

- Тогда, будьте любезны, выйдите из машины и положите руки на капот.

- Да вы что, охренели? - У Штольнева от негодования задергалось веко. - По какому праву вы тут распоряжаетесь? Где санкция?

Но к нему подошли те двое, с глазами бдительных волкодавов, профессионально молча вытащили его из машины и уткнули лицом в капот. Кто-то из них ногой подбил его ноги, расставляя на ширину плеч. Штольнев почувствовал, как чьи-то пристрастные руки стали его обшаривать, и вскоре содержимое его карманов тоже оказалось на капоте.

- Ведите его в дом, - приказал седой, что и было незамедлительно исполнено.

Его провели в калитку, и это тоже его удивило, ибо ключи от нее были только у него и у жены. Но когда его ввели в дом, Штольнев понял, что попал в серьезный переплет и что те, у кого он оказался в руках, играют всерьез.

Его усадили в кресло. Напротив, на пуфике, устроился седой в элегантном костюме. Штольнев обратил внимание на аккуратные складки на его брюках и безукоризненную белизну манжет, выступавших из-под рукавов пиджака.

- Давайте знакомиться, - сказал старший, - я полковник ФСБ Константин Мазуров, занимаюсь расследованием кражи документа государственной важности из режимного предприятия. Догадываетесь, о чем веду речь? - спросил полковник.

- Наверное, о клочке бумаги из корзины для мусора...

- Верно! И спасибо, что не запираетесь... Ну что ж, теперь расскажите, где сейчас находится этот злополучный клочок бумаги?

- А если я откажусь? - спросил Штольнев, удивившись своему нахальству.

- Не думаю, что вы сделаете это... Это не в ваших интересах, и, главное, не в интересах... - полковник замялся, видимо, не до конца сформулировав мысль. - Не в интересах государства.

- Я журналист и мой интерес - информировать своих читателей обо всем, что может коснуться их безопасности. Разве интересы граждан не важнее интересов государства?

- Извините, Виктор, но это чистая демагогия. Когда весь мир может в два счета испепелиться, вы говорите об интересах граждан. Не хотел бы с вами дискутировать, но одну вещь все же скажу: если миру суждено погибнуть, то пусть это произойдет достойно. Вы меня понимаете?

- Даже смертельно больному человеку говорят о его неизлечимой болезни, чтобы он привел свои дела в порядок. И мой долг, как журналиста, предупредить население о грозящей беде.

Полковник, не изменяя своей сдержанности, закурил и протянул пачку сигарет Штольневу.

- Закурите и успокойтесь. Сейчас за вас говорит гордыня и неверное представление о своей роли в обществе. Вы никого и ни о чем не сможете предупредить. Вы можете лишь потрафить своему самолюбию. О каком предупреждении, о каких делах может идти речь в преддверии всеобщего апокалипсиса? Хотите, чтобы все люди оставили завещания? Но это же чепуха! Так что лучше скажите, где лежит, как вы выражаетесь, клочок бумаги, и дело с концом.

Штольнев, опустив голову, молчал. В поддавки играть не хотелось, но то, что эти ребята не отстанут, пока не добьются своего, он тоже хорошо понимал.

- В ванной, за туалетным зеркалом, - с напускным равнодушием сказал журналист и прикурил сигарету, которую ему предложил полковник.

- Спасибо, - Мазуров взглянул на одного из своих волкодавов, и тот без слов, словно хорошо натасканная ищейка, принял взгляд начальника к исполнению. Однако, скоро вернулся с зеркалом, вырванным из стены и с недоумением на лице.

- Товарищ полковник, там ничего не обнаружено.

- Этого не может быть! - Штольнев попытался вскочить с кресла, но его осадила уверенная рука второго волкодава, стоящего столпом с правой стороны кресла. - Я сам ее туда спрятал... в целлофановом конверте... чтобы не отсырела...

Мазуров, прищурившись, наблюдал за ним.

- Куда же она могла подеваться? - спросил он.

- Мне нет смысла говорить неправду, и я, честное слово, даже не знаю, что думать...

Полковник поднялся с пуфика, прошел в ванную комнату и вскоре вернулся.

- Еще кто-нибудь видел, как вы прятали эту бумагу? - Полковник глазами показал на оторванное зеркало.

Штольнев задумался. Он вспомнил, что позавчера, когда засовывал за зеркало пакет, в ванную вошла Нила. И что она ему сказала? Ах да, она говорила, что кончилась зубная паста, и чтобы он ее купил, но непременно "Colgate" и непременно "Max Fresh" с добавками фтора и кальция. И что-то было еще... Да, верно, - она сказала, что преступно прятать такую информацию, которая обязательно должна стать достоянием мировой общественности. Именно так и сказала - "мировой общественности"... И что "твой Финкильштейн трус, боится органов..." На всё это он ей ответил, что-де, всему свое время... "А если времени уже не осталось? - возразила Нила. - Потом будет поздно махать кулаками..."

Вспомнив это, Штольнев решил не впутывать жену в историю с нейтрино и потому твердо заявил:

- Нет, я был один.

- Вы это хорошо помните? - Мазуров ходил по комнате, держа в руках мобильный телефон.

В гостиную вошел какой-то незнакомый Штольневу субъект, видимо, тоже из "сероглазой команды", и что-то тихо сказал полковнику. Тот вышел на кухню, откуда до Штольнева стали долетать обрывки фраз, которые Мазуров бросал в телефонную трубку. В них Штольнев расслышал упоминание о себе и слова "телевидение", "программа "Актуальные вести". Не сразу врубился, а когда понял, что речь идет о новостной программе, в которой работает Нила, занервничал: "Неужели она могла на такое решиться?" Он взглянул на часы - до эфира оставалось менее сорока минут.

- Вы, Виктор, никуда не спешите? - спросил показавшийся в дверях полковник.

- Даже если спешу, вы мне в этом не поможете.

- Напрасно так думаете, я как раз хотел предложить вам проехаться в одно место...


Глава четырнадцатая


В новостной программе "Актуальные вести" творилась невообразимая суматоха. Впрочем, так было всегда: нервничал редактор, нервничала ведущая, нервничала режиссер выпуска Нила Штольнева.

В самый последний момент в аппаратную вошли генеральный директор телекомпании Савва Рост и продюсер Григорий Горланцев, довольно молодой самоуверенный человек, который сразу же начал с вопроса:

- Нил, ты уверена в достоверности информации?

Нила взглянула на Роста.

- Да, я уже объясняла Савве Борисовичу, откуда она исходит и насколько достоверен источник.

- Да, да, - быстро подтвердил директор, - эта информация у меня сомнений не вызывает... несмотря на ее чудовищное содержание...

- Ладно, пусть будет как будет, давайте в эфир... Кстати, - Горланцев снова обратился к Ниле, - как ты полагаешь, на сколько баллов после этого сообщения поднимется рейтинг нашей компании?

Она стушевалась, подобные вопросы перед началом передачи выводили её из себя. Тем более что она казнилась своим вероломством в отношении близкого ей человека, и уж никак не из-за рейтинга пошла она на такой поступок.

- Не знаю, - прохладно ответила Нила. - Извините, мне нужно работать.

- У вас все такие нервные? - с усмешкой в голосе спросил Горланцев растерянного Роста.

- Работа нервная... Идем отсюда, не будем мешать профессионалам, - и Рост с Горланцевым вышли из аппаратной.

Нила, подойдя к камере ?1, стала давать оператору указания:

- Славик, после того как ведущая анонсирует выпуск, дашь картинку - раскаленный диск солнца, затем покажешь карту звездного неба. Потом - голос диктора, но ты жди моей команды, будет еще одна картинка... вернее, документ, который нужно показать крупным планом.

- Но у меня пока ничего этого нет...

Нила позвонила программисту, который на компьютере готовил заставку для сенсационного сообщения, потом взяла в руки микрофон и связалась с камерой ? 2, которая выполняла роль резервной, на случай сбоя основного эфира. Этого почти никогда не бывало, но таковы правила, и режиссер, ответственный за выпуск текущих новостей, обязан иметь под рукой запасной вариант. В данном случае, вторая камера в любой момент могла включиться с сюжетом о наводнении в Индии.

До эфира оставалось десять минут, когда на компьютер Нилы поступили увеличенный формат черновика, похищенного Штольневым в лаборатории Байкальского нейтринного телескопа, и визуальная картинка с раскаленным диском Солнца. Оно набухало, словно на дрожжах, клокотало, время от времени от его короны отрывались массивные сгустки и плазменными зелено-золотистыми волнами разлетались по сторонам, чтобы затем снова втянуться в бурлящую магму светила. А вот и кульминация: Солнце начинает раздуваться, увеличиваться в размерах словно золотистый воздушный шар... и вот... происходит не поддающийся воображению космический катаклизм - взрыв светила...

Плазма заполнила весь экран, и Нила, глядя на созданный компьютерной графикой кошмар, сама ужаснулась и впервые пожалела, что ввязалась в эту историю... Но всё уже было закручено. Вот-вот от косметолога должна появиться красавица-диктор Вера Заплатина. Она усядется в кресло, ритуально перекрестится и, взяв в руки шариковую ручку, застынет в ожидании начала эфира. Нила ей не завидовала... Можно ли завидовать человеку, который через несколько минут вынесет приговор человечеству? И когда Заплатина заняла свое место, Нила начала отсчет: десять, девять, восемь, семь... Ее стала бить нервная дрожь, сердце готово было выскочить из груди, ладони и подмышки взмокли... "Боже мой, - шептали ее губы, - еще мгновение, и я потеряю сознание..."

И когда она передвинула рычажок на панели до отметки "ноль", что означало начало, и когда уже включился телесуфлер, и Заплатина открыла рот, чтобы произнести первую фразу, произошло то, что случается только в дешевых блокбастерах. Дверь в аппаратную с шумом распахнулась, и в помещение ввалились люди в камуфляже. Они мгновенно рассредоточились, человек в штатском, выкинув вперед руку, с зажатым в ней удостоверением, громко выкрикнул: "Федеральная служба безопасности! Всем оставаться на местах, эфир закрыт!"

Нила с неожиданным для нее облегчением увидела, как главный экран покрылся снежком, все замельтешило, а через секунду-вторую на всех экранах появилась вещательная сетка.

Штольнев подошел к жене, она никак не прореагировала. А он, видимо, понимая ее состояние, не стал ничего говорить, а лишь положил руку ей на плечо, наблюдая, как полковник Мазуров, со знанием дела переключает на пульте тумблеры.

- Успокойся, - тихо сказал Штольнев. Слава Богу, что все кончилось так... - И, не сдержавшись, упрекнул жену: - Я понимаю твое искушение, но все же надо было посоветоваться со мной.

- Прости, но это не искушение, это... Я не знаю, но что-то надо было сделать... Люди должны знать, что их ждет и... - Нила уронила голову на сложенные на пульте руки и горько заплакала.

В аппаратную вошли Рост и Горланцев.

- Черт возьми, что здесь происходит?! - во все горло заорал Горланцев. Он подошел к плачущей Ниле и, наклонившись к самому ее уху, прорычал: - Я плачу вам такие деньги, а вы тут слюни по столам размазываете!

Разъяренный Штольнев схватил Горланцева за грудки и так встряхнул, что из того едва не выскочила его подленькая душонка.

Рост в это время объяснялся с полковником Мазуровым. Будучи по природе человеком компромиссным и трусоватым, гендиректор слушал полковника с подчеркнутым вни-

манием, в такт его словам кивал головой и беспрерывно вытирал о полы пиджака вспотевшие ладони. И при первой возможности ударился в объяснения.

- Я вас прекрасно понимаю, конечно, интересы государства превыше всего! Но поймите и вы нас... Телевидение - это рынок, и мы работаем, основываясь на его, рыночных механизмах. Преснятину никто не берет в голову, и когда у нас появляется такой забав... забойный сюжет, мы, разумеется, даем его в эфир.

- Однако на этот раз вам придется перебиться другими сюжетами, даже если от них заснет вся страна. - Мазуров отдал какое-то распоряжение одному из своих, и тот, подойдя к главному видеомагнитофону, вложил в него кассету.

Действовали мужики со знанием дела, и буквально через минуту уже другой человек, разумеется, тоже в гражданском, передвинув нужные рычажки на пульте, нажал на кнопку "эфир". И все девять экранов, находящиеся в аппаратной, перестали снежить и открылись очень четким, красочным изображением. Появились титры: "Опыт передового кубанского хозяйства по выращиванию российских мериносов".

- Прекрасно, - сказал Мазуров, глядя на экраны. - Страна может спать спокойно. - Он подошел к Штольневу и, извинившись, предложил ему выйти "подышать свежим воздухом".

Когда на лифте спустились вниз, легкие ощутили угарное дыхание июля - загазованность Москвы перекрывала все допустимые нормы.

Они прошли вдоль фасада здания, завернули за угол и оказались в небольшом курчаво-зеленом скверике, где было много рододендронов и целая поляна цветущих флоксов. У Штольнева мелькнула мысль, что все происходит как по тщательно отрепетированному сценарию. Действительно, откуда полковник знает о сквере, куда он так уверенно привел журналиста? Они уселись на зеленую металлическую скамейку и закурили из пачки Мазурова.

- Спасибо, Виктор, за помощь, но... прикуривайте... - он поднес зажженную газовую зажигалку к сигарете Штольнева. - ...но у меня к вам убедительная просьба... Чтобы не создавать никому не нужный ажиотаж, вы сейчас вернетесь в телестудию и возьмете у жены, - полковник сбил с сигареты пепел себе в ладонь, - ту бумагу, которую мы разыскиваем. Надеюсь, понимаете, о чем я говорю? Но сначала успокойтесь, докурите, время терпит, тем более - широкий жест рукой, - не часто приходится бывать в столь очаровательных уголках.

- Вы будете ждать меня здесь?

- Разумеется, тем более, что разговор еще не окончен.

- Что вы имеете в виду?

- Сопутствующие обстоятельства... Но об этом поговорим, когда вы вернетесь с бумагой.

- Меня раздражает ваша настырность, - недовольно буркнул Штольнев и, придавив каблуком брошенный на землю окурок, отправился в телестудию. На лифте поднялся на двенадцатый этаж.

Однако там его ждала новая напасть: Нила, еще как следует не пришедшая в себя, заявила, что злосчастного черновика у нее нет, что находится он у продюсера Горланцева. Якобы тот взял документ на тот случай, если на компанию начнется накат соответствующих структур. И вообще он посчитал документ своей собственностью, поскольку заплатил за информацию, содержащуюся в нем, "большие башли".

- Ладно... - Штольнев, сжав кулаки, бегом направился в кабинет продюсера.

Горланцев с Ростом сидели за столом, на котором кроме дюжины телефонных аппаратов, "вечных часов", стопки бумаг и настольного календаря, стояла бутылка "Хеннеси", две рюмки, до половины наполненные коньяком, и чашки с дымящимся кофе.

- Почему без стука? - спросил Рост. - Впрочем, сегодня все деликатности по боку... В чем дело, Виктор?

Штольнев, не отреагировав на пустословие гендиректора, подошел к Горланцеву и голосом, не предвещавшим для того ничего хорошего, произнес:

- Гони бумагу... И чем быстрее, тем...

Но продюсер, будучи уже под градусом и обладая с детства неизгладимым хроническим хамством, тут же закусил удила:

- Ах ты, поганый стукачок, берешь меня на арапа, забыл, наверное, на какие деньги существуешь! Может, напомнить, кому ты обязан?

- Лично тебе, сучий потрох, я ничем не обязан!

- Не ты, так твоя женушка! На какие шиши вы купили дом, машину, ездите на Канары? Или ты в своем жалком журнальчике столько зарабатываешь, что можешь позволить себе врываться в кабинет и ставить здесь условия? - Продюсер попытался ногой достать до Штольнева, да промахнулся и едва удержался в кресле. Но столь наглый поступок не остался без последствий. Взбешенный журналист, схватил Горланцева за лацканы его элегантного пиджака и потащил к открытому окну, не обращая ни малейшего внимания на истерические крики гендиректора, который отчаянно пытался загасить конфликт. Журналист подволок продюсера к окну и бросил его на подоконник. И когда Горланцев уже висел над двенадцатиэтажной пропастью, а Штольнев, держа его за ноги, терял последние крохи рассудка, все вдруг кончилось... Собственно, ничего особенного не случилось, просто до слуха Штольнева донесся специфический звук, напоминающий не то клацанье затвора, не то поворот ключа в замке старого сундука. Последнее было ближе к действительности, и журналист услышал едва ли не плачущий голос Роста:

- Ради бога, Виктор, забирайте свою бумагу и убирайтесь отсюда... Вы же не хотите всю жизнь проторчать в тюрьме...

- Тогда помогите вернуть этого придурка на подоконник, - проговорил Штольнев.

И когда посиневший от перенесенного стресса продюсер был возвращен в кабинет, Штольнев огляделся и увидел открытый настежь огромный сейф. А в нем три ряда полок, до отказа набитых пачками денег. И странное дело, из сейфа вместе с брикетами долларов на пол выпало несколько аксессуаров женского белья, тонкого галантерейного производства. Но Штольневу было не до этого, в нем еще бурлили отголоски бешенства, смешанного с запоздалым страхом, когда казалось, что еще чуть-чуть, и он не выдержит веса Горланцева, и вместе с ним устремится вниз.

На столе, рядом с бутылкой "Хеннеси", лежал байкальский черновик, который чуть не стал причиной смертоубийства.

А между тем Горланцев, обессилено растекшийся в кресле, пытался что-то сказать, но язык ему не подчинялся.

- Налейте ему, быстрее оклемается... - посоветовал Штольнев Росту и, уже спокойно взяв со стола документ, направился к выходу.

Полковника Мазурова он нашел на том же месте. Было заметно, что он пребывает в весьма веселом настроении. Да и как ему было не веселиться, если только что на экране своего мобильника он посмотрел презабавную комедию, разыгравшуюся в кабинете продюсера и четко зафиксированную встроенной в настольный вентилятор миниатюрной видеокамерой.

- Вы, Виктор, очень рисковали, когда пытались на весу, без упора удержать этого мерзавца. Он мог утянуть вас за собой. В следующий раз будьте осторожны.

- Не надо следующего раза... Но откуда вы все уже знаете?

- Технический прогресс не стоит на месте. Ладно, с продюсером и его сейфом мы еще разберемся... Скажите, а какие у вас отношения с неким Нуарбом?

"Похоже, что мы все под колпаком... - пронеслось в голове Штольнева. - А действительно, что мне известно об этом Нуарбе?"

- Да, собственно, я с ним почти не знаком... По заданию редактора я ездил к нему брать интервью... Между прочим, любопытный человек, со сложной судьбой.

- А чем он заинтересовал ваше издание?

- Тут непростая история...

- Уж не Черный ли квадрат? - на лице полковника появилась лукавая улыбка.

- Можно сказать и так... с этим тоже есть связь. Дело в том, что этот Нуарб сидел в лагере с одним...

- Казимиром Позументовым... Кстати, он когда-то проходил и по нашему ведомству. Правда, тогда его дело вел КГБ, и сейчас мы оформляем документы на реабилитацию коллекционера, ибо по нынешним законам никакой уголовной статьи на нем нет. Или почти нет... Но меня в данном случае интересует другое... - Полковник вынул из кармана конверт, а из него - старую коричневых тонов фотографию. - Вам это о чем-нибудь говорит?

Штольнев всмотрелся: на снимке были изображены двое мужчин, сидящих в плетеных креслах, а между ними, с ребенком на руках, красивая, молодая женщина.

- Нет, мне этот сюжет ни о чем не говорит...

- Но вы этих людей знаете... Во всяком случае, читали о них. Но вот вопрос - где вы о них читали?

Что-то смутное стало вырисовываться в голове журналиста, и он, чтобы не затягивать неприятный разговор, спросил?

- Вам нужен дневник Позументова-старшего?

- Ценю вашу проницательность. Где он сейчас находится?

- У меня дома, но что он вам даст? В нем описаны дела давно минувших дней, хотя, признаюсь, читал я его с интересом. Очень ароматное чтиво, воссоздающее ностальгическую атмосферу "Мастера и Маргариты"... Там есть просто фантастические места... Меня поразило, что этот Карл Позументов предсказал 37-й год, культ личности, а главное - дату начала и конец Отечественной войны... с победным финалом... Нострадамус отдыхает... Да и о "Квадрате" там есть такое, что сейчас принято называть эксклюзивом.

- Вы так думаете? - на лице полковника снова появилось лукавое выражение. - Если я вас попрошу на денек мне одолжить этот дневник, вы не обидитесь?

- А у меня есть выбор?

- Да, пожалуй, нет... Так когда его можно получить?

- Это не проблема... Да хоть сегодня.

Между тем, в машине Мазурова, в которой они направлялись домой к Штольневу, у них состоялся разговор, за содержание которого любое мировое информационное агентство отдало бы миллионы:

- Скажите, полковник, все, что сейчас происходит со мной, с вами... это реальность или сон, который мне снится?

Мазуров, сидящий за рулем, был сосредоточен и вопрос Штольнева почти никак не отразился на выражении его лица. Пожалуй, только прибавилось несколько складочек в уголках внимательно следящих за дорогой глаз.

- Как вы относитесь к НЛО? - вдруг спросил полковник, чем поставил журналиста в тупик. Тот глядел на проплывающие мимо летние пейзажи и долго не мог собраться с ответом. "Вопрос, видимо, риторический, - рассуждал Штольнев, - а потому и мой ответ может быть столь же необязательным и риторическим... Но, с другой стороны, полковник не похож на человека, склонного к пустословию, да и не та сейчас ситуация... Так что же ему ответить? Ведь наверняка от моего ответа будет зависеть последующий разговор, который для нас обоих, возможно, немаловажен..."

И все же на всякий случай Штольнев ушел от прямого ответа:

- А что общего между НЛО и тем нейтринным черновиком, из-за которого разгорелся этот сыр-бор?

- Хорошо, скажу иначе. Ваш научно-популярный журнал наверняка писал об НЛО и, видимо, имеет на сей счет свою точку зрения. Так вот, какова эта точка зрения?

- Да, мы не раз обращались к этой теме, но никогда не навязывали читателям какую-то одну версию.

- И чем вы себе это объясняли?

- Только тем, что пока не существует железных доказательств принадлежности разных НЛО к чему-то неземному и было бы слишком безответственно выдавать желаемое за действительное.

- А если, допустим, у вас были бы убедительные доказательства?

Штольнев насторожился, но попытался скрыть это от глаз полковника.

- Да, но таких доказательств нет... ни одного убедительно факта, ни одного официального документа, за что можно было бы ухватиться. И потому тему НЛО, тем более, в контексте инопланетного происхождения, лично я рассматриваю как занятную беллетристику.

Полковник закурил, из-за чего какое-то время вел машину одной рукой, не снижая при этом скорости.

- Мы с вами здесь без свидетелей, - сказал Мазуров, - а потому можем немного пооткровенничать. Согласны?

- Допустим, - сказал Штольнев, предчувствуя какой-то новый, неожиданный поворот в разговоре... - Но мне особенно не о чем с вами откровенничать, вы меня и так уже всего насквозь просветили.

Мазуров как будто не расслышал упрека в словах Штольнева и продолжал.

- Вы, разумеется, знаете о потерпевшем в 1947 году в США катастрофу НЛО, на котором якобы были обнаружены живые существа? Имейте в виду, я ничего не утверждаю, только рассуждаю.

- Вы хотите рассказать сказку о якобы инопланетном космическом аппарате, разбившемся в Розуэлле с каким-то пучеглазым гуманоидом? Это про которого потом в Америке была состряпана кинофальшивка "Вскрытие инопланетянина"?

- А если я вам скажу, что это отнюдь не фальшивка, а сам фильм, о котором вы говорите, есть тщательно дезавуированное спецслужбами США мероприятие?.

- То есть вы хотите меня убедить, что НЛО - это не выдумки досужих романтиков-фантастов, а достоверный факт?

- Более того, предположим, что это был не единственный случай контакта землян с пришельцами, и что таких контактов были тысячи. Вы, вероятно, знаете об операции "Маджестик-12", проведенной американцами в декабре 1947 года, которую санкционировал сам президент Трумэн. А по чьей инициативе он это сделал?

- Не помню... вернее, не знаю... - признался Штольнев.

- Так вот, это мероприятие инициировал сам министр обороны Джеймс Форрестол, и только с одной целью - чтобы прикрыть другие проекты, связанные со сбором и анализом информации о феномене НЛО. И таких проектов было до черта и больше. Например, один из наиболее продолжительных назывался "Синяя книга", затем были "Сайн", "Градж", "Сигма", "Снежная птица", "Водолей", "Лунная пыль", "Йехуди" и ряд других. Так вот, проект "Маджестик-12" был "крышей" для этих проектов и осуществлял мероприятия по сохранению секретов, связанных с делами НЛО. Не наводит ли это на мысль, что НЛО - это отнюдь не выдумки домохозяек и журналистов, работающих на желтой ниве? Более того, с 1942 по 1980 год на Земле зафиксировано 30 аварий НЛО, в результате чего было подобрано 102 пилота...

- Все это фантазии... - с натянутой улыбкой произнес Штольнев.

- Фантазии? Хорошо, если бы это было так. А чем вы объясните колоссальный научно-технический прогресс, который происходил в США, Германии, Японии, СССР, если не заимствованием из потерпевших аварию НЛО?

- Мне трудно что-либо вам возразить, поскольку я не в теме, - растерянность отразилась на лице журналиста.

- Вот видите, даже вы, человек, который имеет отношение к популяризации науки, находитесь в замешательстве от моих слов, словно язычник, которому рассказали о встрече с Иисусом. Он слышал о нем, но не видел, а потому не верит. Что уж говорить о рядовых гражданах.

Штольнев снова натянуто улыбнулся, он и в самом деле был в замешательстве.

- Вы сказали, что американцы дезавуировали...

- И не только американцы. Уже давно существует секретное соглашение между США, СССР и Англией, предусматривающее блокаду любого неопровержимого свидетельства существования истинных НЛО. С нынешнего года это соглашение ратифицировали все страны "восьмерки". И сделано это было в чрезвычайно конфиденциальной обстановке. Человечество пока не может допустить такую роскошь, как полная гласность о пришельцах.

- Но об этом написаны тысячи книг, какой тут может быть секрет...

- Тысячи книг разных измышлений и ни одного доказательного факта. Ни одного! Вы же сами только что об этом говорили. Знаете, сколько стоит такое сбережение тайны? Работает многочисленный штат секретных сотрудников, в обязанности которых, помимо всего, входит и дискредитация свидетельств об обнаруженных НЛО. Ежегодно на это тратятся миллиарды долларов. Люди антиэнэло работают во всех концах нашей планеты и постоянно дают утечку о якобы зафиксированных неопознанных летающих объектах. Прилагают снимки, рисунки, свидетельства... вернее, инспирированные лжесвидетельства, на что клюют солидные информационные агентства, и что потом оказывается чистейшим фуфлом. И весь этот вал дезинформации не позволяет даже трезвому уму разобраться во всей этой мешанине. Так и в данном случае с нейтрино. Нет доказательств - нет и факта.

- А почему же тогда не блокировали информацию Ван дер Меера, который в Интернете сообщил о скором взрыве на Солнце?

- Ну, подобных сообщений, как и о конце света, в Интернете можно обнаружить миллионы! Да, Ван дер Меер, подобно вам, хотел опубликовать доказательства, но его вовремя остановили, а без доказательств весь его пафос превратился в риторику. Над ним посмеялись, и было за что. Впрочем, изъятые у него документы, доказывающие его уверенность во всеобщем катаклизме оказались, мягко говоря, неубедительными.

Штольневу не хотелось верить Мазурову. К счастью, машина уже подкатила к воротам его дома, и потому он нашелся лишь на один вопрос:

- Если это такой большой секрет, я имею в виду НЛО, то почему вы решили поделиться им со мной?

- Ну, это простой вопрос! Ведь мы с вами теперь связаны грандиозной космической тайной, не так ли? - Машина стала тормозить. - Мы, кажется, приехали...

- Может, зайдем ко мне, чего-нибудь выпьем, а то от всего услышанного и увиденного можно сойти с ума... - Штольнев вышел из машины и пошел открывать калитку. Никаких следов присутствия спецназовцев уже не было, и ему даже подумалось, что все, что до этого происходило, было не с ним и не наяву.

Мазуров тоже вышел из машины, но за Штольневым не пошел.

- Я, пока вы ходите, перекурю, а насчет того, что можно сойти с ума, я с вами согласен. Есть отчего свихнуться, но разве до этого было меньше причин?

- Вы правы, одна только история с распятым на кресте человеком, который потом ожил и вознесся на небеса, чего стоит...

- Но для человечества важно не только то, что кто-то вознесся на небеса, а и то, кто оттуда пожаловал на Землю...

Дома Штольнев в растрепанных чувствах подошел к книжной полке и стал разглядывать корешки: Сент-Экзюпери... когда-то эту книгу доставал по блату. рядом - четырехтомник "История Государства Российского" Карамзина, подаренный ему Нилой. Когда это было? Кажется, в новый 1989 год? Или позже? И тоже четыре, в черной обложке, тома Хемингуэя - первое советское издание... И все это может никому не пригодиться? Превратиться в пепел, который разлетится по темной планете и о чем уже ни один живой ум не узнает. Ни одна живая душа не прольет слезу, не опечалится. И некому будет задать вопрос - по ком звонит колокол? Будет космическая тишина или все же произойдет какой-то чудовищный хаос от чрезмерного перегрева земной коры, все будет греметь и рушиться? Впрочем, не все ли равно? Неужели и в самом деле все напрасно, все теряет цену и превращается в страшной непреодолимый тупик?

Он открыл дверцу бара и налил в фужер сухого красного вина. Подошел к трюмо и несколько минут стоял перед ним, словно желая навсегда запомнить отраженную в зеркале человеческую сущность.

Выпив вино и взяв с полки дневник Позументова, он отправился на улицу, где его ждал полковник. По дороге успел подумать о Ниле, как ей сейчас нелегко и что надо обязательно позвонить, узнать... поддержать, сказать что-нибудь утешительное... А чем, собственно, он может её утешить?

Мазуров стоял у машины и курил. В общем симпатичный трудяга-"безопасник", с виду беспристрастный, даже доброжелательный, но, судя по повадкам, с железными клешнями.

И когда Штольнев протягивал ему дневник, с языка у него сорвался вопрос:

- Скажите, полковник, что именно вас интересует в записках этого частного лица, которого уже давно нет в живых?

Мазуров улыбнулся, но Штольневу показалось, что в этой улыбке была изрядная толика горечи.

- Нас интересует связь времен. Легенды, мифы и люди, творившие их. Ведь ничего бесследно не исчезает, мысль, как и любая энергия, всегда сохраняется, она не убывает. Тем более, вы сами говорите, что это новый Нострадамус, так что в дневнике можно что-нибудь почерпнуть о грядущих событиях. Например, разгадать зашифрованную запись...

- А откуда вы знаете, что в этом дневнике? А вдруг вы будете жестоко разочарованы, когда ознакомитесь с ним.

- Вполне возможно, но дело в том, что мы... то есть наши предшественники из ЧК, ГПУ, НКВД, а затем и из КГБ эту вещь разыскивали с 1918 года. О существовании дневника и даже о его содержании ЧК стало известно от одного тайного агента из окружения Карла Позументова. Этот осведомитель не раз захаживал к заместителю Дзержинского Петру Александрову. Вы читали его? - спросил Мазуров, взвешивая в руке дневник.

- К сожалению, не весь, но читал, и с большим интересом.

- И что вас больше всего заинтересовало?

- Непередаваемое очарование того времени. Какие там упоминаются легендарные имена - Булгаков с его "Мастером", Есенин, Маяковский, Чуковский, правда, иногда непросто определить, кому именно относятся сокращенные написания имен, но при желании их легко можно вычислить... Ахматова, художники Ларионов, Малевич, Кандинский... Живые, почти документальные диалоги, встречи, описанные с чувством понимания значимости тех людей, о которых пишет Позументов... И, конечно, с пониманием огромных противоречий того времени. Да и его собственная роль весьма интересна в контексте...

- ..."Черного квадрата"? И как раз того зашифрованного места? Кстати, вы, случайно, не пытались эти шумерские письмена прочесть? - с лукавой улыбкой на лице спросил Мазуров.

- Читать шифровки - это по вашей части. Что же касается "Черного квадрата"... - Штольнев внимательно взглянул на Мазурова. - Неужели органам нечем больше заниматься, как только расследовать... или, правильнее сказать, исследовать работы художников, даже если они носят чрезвычайно спорный характер?

- Спорный ли - вот в чем вопрос. К Карлу Позументову в далекие двадцатые годы ведомство Дзержинского без серьезных на то оснований приставило своих, так сказать, соглядатаев. Теперь к делу прошлое, разумеется, не пришьешь, а это, - Мазуров поднял до уровня глаз дневник, - может служить веским доказательным документом относительно истории одного одиозного художественного произведения.

- Я, кажется, догадываюсь, что вы имеете в виду. И когда вы назовете настоящего автора того, как вы выразились одиозного произведения, что в мире изменится? - Штольнев имел в виду признание Карла Позументова об истинном авторстве картины "Черный квадрат".

Но Мазуров, взглянув на часы, направился к машине.

- Извините, Виктор, это долгий разговор, а у меня нет времени. - Полковник явно уходил от ответа. - Я вас попрошу без официального уведомления в ближайшие дни не покидать Москву.

- Я что - подследственный? - крикнул Штольнев, но шум мотора заглушил его голос.

Позвонив Ниле, которая все еще была в растрепанных чувствах, он набрал номер своей давней любовницы Светланы и предупредил ее, что встреча отменяется. И что он уезжает в длительную командировку и неизвестно когда вернется.

"Кажется, во мне начинается отмирание нервных окончаний, - подумал Штольнев, ощущая в душе полное равнодушие к окружающему миру. - Если и дальше так пойдет, я превращусь в живой труп..."


Глава пятнадцатая


О нейтринной атаке жена президента была в курсе, но это ее не очень расстраивало. Просто она не могла допустить, что именно при ее жизни, когда все так неплохо складывается, должен наступить конец света. Как-нибудь утрясется, думала она, мало ли что предсказывали всякие пророки, какие только страсти-мордасти не сулил тот же Нострадамус, а мир все же, вопреки всему, существует, хотя временами и проходит через ужасные испытания. Чума, например, холера, голод, чудовищные по числу истребленных войны...

Однажды на эту тему у нее состоялся разговор с мужем, который, как обычно, отделался шуткой: "Что делать? Поступим, как поступил сенат Америки: соберем нижнюю и верхнюю палаты и вынесем на голосование вопрос - быть концу света или нет? И если депутаты проголосуют "за", что ж, придется подчиниться... Но я думаю, что им достаточно сладко живется, чтобы они на это пошли..."

И Светлов рассказал Ирине Александровне, как один из сенаторов США, пребывая в здравом рассудке, предложил принять закон, запрещающий тепловую смерть Вселенной. И самое смешное заключалось в том, что две трети сенаторов это предложение поддержали... Затем, уже серьезно, Владимир Владимирович сказал: "Мне не хотелось бы в это верить, но я знаю точно, что рано или поздно всему приходит конец. И небесный реактор, тоже должен будет остановиться, когда весь имеющийся в нем водород превратится в гелий. Однако интуиция мне подсказывает, что прежде чем это случится человечество должно обжить околосолнечное пространство, выйти за его пределы, иначе зачем дано было нашему разуму постигать безбрежные просторы космоса? Если был земной Колумб, то должен быть и Колумб Вселенной, который откроет новые планеты, куда и переправятся наши с тобой правнуки... - Подумав, добавил: - Но и у нас хватает своих чудаков, утверждающих, что они знают причину, которая приведет к концу света. Ни за что не догадаешься, о чем идет речь..."

Ирина Александровна пожала плечами:

- Скорее всего, это связано с твоим переизбранием в 2008 году, как же такое пережить? - Женщина лукаво улыбнулась и подошла к столу, чтобы унести на кухню чайный прибор.

- Да нет, после моего ухода мир не рухнет, - Светлов это произнес без улыбки, непроизвольно вспомнив о вчерашнем разговоре с Дерюгиным. - Но выдам тебе одну государственную тайну...

- А жалеть потом не будешь?

- Если буду о чем-то жалеть, так только о том, что согласился влезть в президентское ярмо. Но я не об этом. Оказывается, в нашей с тобой родной России есть люди... пожалуй, группка людей, которые на полном серьезе утверждают, что гибель мира напрямую зависит от... наберись духу!.. зависит от существования картины "Черный квадрат"! Не будь, дескать, этого произведения, никаких катастроф, войн и прочих катаклизмов не состоялось бы...

- "Черный квадрат" Малевича!?

- А что? Есть другой?

- Если ты говоришь о Малевиче, то их у него несколько - кажется, три черных, один белый и один красный.

- Ты, я смотрю, серьезный искусствовед... Речь идет о том черном квадрате, который был выставлен на выставке "0.10" в 1915 году. В нашем любимом Питере.

- И в чем фокус?

- А в том, что впервые "Черный квадрат" появился в 1913 году в эскизах декораций к футуристической опере "Победа над Солнцем". Так вот, существует группка товарищей, среди которых есть сотрудники Третьяковки, а также широко известные и малоизвестные художники, поэты и просто рядовые граждане, считающие, что в этот пресловутый "Черный квадрат" заложен гибельный для Вселенной код.

- Что-то вроде Кода да Винчи? - усмехнулась Ирина Александровна. - Становится интересно. Код Малевича.

- Я тоже сначала так подумал. Но дело в том, что этот "Черный квадрат" недавно исчез из запасников Третьяковской галереи. Несмотря на то, что доступ туда разрешен очень узкому кругу лиц. Расследованием пропажи занимается Федеральная служба безопасности.

- А из Эрмитажа украли художественных ценностей на миллионы долларов, и никто в связи с этим не планирует апокалипсиса.

Светлов подошел к полке и стал считывать корешки книг.

- Так-то оно так, но парадокс в том, что именно со дня открытия той выставки "0.10" ученые впервые зафиксировали увеличенный поток нейтрино... Да, тогда приборы были несовершенны и об истинных величинах этих частиц никто толком не знал. Но таково совпадение.

- Вот именно, совпадение! Неужели ты, президент, современный образованный человек веришь в эту галиматью? Мне это представляется в несколько иной трактовке. Предположим, довольно посредственный провинциальный художник, исчерпав свои творческие потуги, взял и намалевал этот чертов "Черный квадрат" и даже придумал супрематизм. Не зря потом подобные художнические выверты назвали истерическим искусством. Поэтому я бы не имела ничего против того, чтобы тот "Черный квадрат", который исчез из Третьяковки, больше туда никогда не возвращался. На всякий случай... А не то и впрямь что-нибудь с солнышком случится... - Ирина Александровна улыбнулась, демонстрируя ироническое отношение к сказанному.

- Супрематизм, говоришь? А с чем его едят? - спросил Светлов.

- Малевич - местечковый художник с гипертрофированными амбициями, намного превосходящими его творческий потенциал. А выделиться как-то нужно было, вот он и придумал этот супрематизм. От латинского supremus, то есть высочайший. Подумать только - альфа и омега искусства! Кстати, интересно то, что сначала он свою технику назвал по-польски - "супрематия", что значит "превосходство", "главенство" надо всем, что было до него и что будет после. Эдакий наполеончик, заквашенный на польской местечковости.

Светлов с насмешливым удивлением посмотрел на жену: и когда она успела нахвататься всего этого?

Словно угадав вопрос, Ирина Александровна сказала:

- Когда мы с тобой разъезжаем по заграницам, и пока ты там встречаешься с государственными деятелями, я, как твой дорожный статист, участвую в культурных программах, которые не обходятся без бесконечных, порой провокационных вопросов о русском декадансе, футуризме, абстракционизме и - как же без этого? - супрематизме, апостолом которого на западе считается наш Малевич. И, естественно, дабы не ударить в грязь лицом, я тоже готовлюсь к таким визитам. Много читаю о русском искусстве вообще и об авангардизме и его адептах в частности. Хотя и на дух их не переношу.

- Ах, ах, какие мы принципиальные! - Светлов шутливо развел в стороны руки. - А как же с дипломатией?

- А я хитрая. Знаю, где, с кем и на каком языке говорить! И все равно я ярый... даже яростный сторонник золотой классики.

- Золотая классика, говоришь? Тоже своего рода экстремизм...

Светлов подошел к секции, вытащил из ряда книг томик. Открыв его, вслух прочитал: "Мысль, порожденная человеком - это волна, воздействующая как на самого человека, так и на внешнее пространство, непрерывна и бесконечна по своей природе. Если она постоянно поддерживается одной и той же мыслью человека, то она может распространиться на всю Вселенную. Вот почему важно развивать в себе осознанное мышление. Уже в древности люди понимали, что процессом мышления необходимо строго управлять, иначе это может привести к непредсказуемым последствиям".

- Ты приведи еще что-нибудь из пророчеств Гробового... - Ирина Александровна, подхватив поднос с посудой, отправилась на кухню. Но была там недолго. Когда вернулась, Светлов заметил, что на ее лице появилась бледность, что говорило о нешуточном волнении. - Ты только нашим девочкам об этой ерунде не говори, а то перестанут учиться... А зачем, скажут, если завтра все может полететь вверх тормашками...

Светлов поставил книгу на место, и хотел, было, взять в руки томик Сенеки, да посчитал это лишним, ибо помнил наизусть то, о чем хотел сам себе напомнить: "Все непрочно - и частное и общественное; судьба городов, как и судьба людей вертится колесом. Среди полного спокойствия встает ужас: нигде нет причин для смятенья - а беды налетают, откуда мы меньше всего ждем".

Вслух сказал другое:

- Если мы верим в Бога, то отчего бы не поверить в некую, пока необъяснимую нашим рассудком закономерность, что каждое наше слово и наша мысль не исчезают бесследно, а имеют продолжение и развитие. В чем это выражается? Жюль Верн в глаза не видел и не мог видеть подводную лодку, а вообразив свой "Наутилус", как бы предрек появление реальных "Наутилусов"... А предсказания Нострадамуса... Впрочем, Нострадамус это не совсем тот пример.

- Ты только, Володя, не обижайся, но доверять неразумным ощущениям, действительно, свойство грубых душ.

Светлов улыбнулся и, взяв жену за руку, попытался, притянуть ее к себе:

- Молодец, Ириша, когда нет весомых аргументов, шпарь цитатами... Хорошо, допустим, я грубая душа, но как быть с тем, что ежесекундно на землю ниспровергается гигантский поток частиц, которые, по мнению ученых, являются неопровержимыми вестниками серьезных неладов в нашем светиле?

Но Ирину Александровну такой довод ничуть не смутил:

- Когда-то люди преклонялись богу Ра, Яриле, и правильно делали, ибо если есть на свете Бог, то это наше Солнце. Без него и живое и мертвое не имеют смысла... - супруга президента явно заводилась, ее щеки снова заалели, а в глазах сверкнули протестные искорки, чего раньше в ней Светлов не замечал. - Поэтому можешь считать меня язычницей, ибо я преклоняюсь перед солнышком и умоляю его не безобразничать. И я думаю, что оно, насмотревшись человеческих глупостей, временно захандрило, делая нам серьезное и, возможно, последнее предупреждение. Дескать, если вы, людишки, не поумнеете, не станете разумными и будете такими же морально опустившимися неслухами, я вас оставлю наедине с космической ночью.

Такая ночь однажды приснилась и Светлову. Он шел по темной улице, а под ногами шныряли какие-то неопознанные существа. Нигде ни огонька, сплошная плотная масса тьмы. Протянул руку, и она коснулась чего-то скользкого и холодного. Понимая, что ему неоткуда ждать помощи, опустился на землю и тут случилось чудо: перед ним открылась голубая лагуна, через которую перекинулась непередаваемой красоты радуга. Чтобы проверить, что это не кажется, он снова встал во весь рост и опять попал в непроглядную ночь. Подумалось: "Контраст бытия, но где жизнь?" Он присел и опять выпал из тьмы, но уже не к лагуне с радугой, а на гладкую мостовую, выложенную светящейся, словно покрытой золотом, брусчаткой. Неподалеку увидел огромное и необыкновенной высоты дерево. Его листва насквозь просвечивалась солнечными золотисто-лазоревыми лучами, и этот свет завораживал, душа насыщалась такой силы отрадой, что он, не выдержав ее напора, заплакал. "Как здесь хорошо, - шептал он, пытаясь встать на ноги, - как славно жить... спокойствие... тишина неземная... Так бы навсегда..." Но ноги сами собой распрямились, и он, поднявшись во весь рост, вдруг оказался на дождливой набережной Невы. Вот же они - ростры, их ни с чем не спутаешь... А вдалеке - знакомые до боли силуэты мостов, с поднятыми вверх пролетами, напоминающими крылья птицы. "Неужели я дома? - подумал он и стал взглядом искать еще какую-то примету, которая окончательно примирила бы его с увиденным. И нашел ее: по левой стороне, от контрфорса крепостной стены, к нему шла Она, в распахнутом плащике и с букетом желтых роз в руках. И он окликнул ее: "Ирина, где ты так долго была? Я же не могу без тебя идти на встречу..."

Но не договорил, а когда проснулся, долго лежал и гадал, какую встречу во сне он имел в виду.

Ирина Александровна, лежала на левом боку, и спала так тихо, что вдруг обеспокоившись, он положил руку на ее щеку. Пальцы ощутили благодатное человеческое тепло. Светлов осторожно поднялся с кровати, накинул на плечи халат и вышел из спальни. И так же осторожно, чтобы не скрипели ступени, спустился вниз, где его встретил Рэй. Пес от восторга зевал и отчаянно ластился. Человек и собака вышли на крыльцо. Ночь была лунная и звездная. И абсолютно безветренная. Лишь стоявшая на отлете осинка, вопреки общему покою, трепетно перебирала листьями, напоминая миру о своем скромном присутствии.

Светлов опустился на ступеньку, рядом пристроился Рэй, и под покровом умиротворяющей все земное тишины, человек и собака глубоко задумались - каждый о своем. Возможно, пес недоумевал, почему среди ночи его вывели на прогулку, но дальше крыльца не ведут. Хозяин же был поглощен переживаниями сна, которые, словно мокрое пятно на промокашке, становились все аморфнее, рвались на фрагменты, пока совсем не растворились в ощущениях яви. Подобное состояние он называл стилистикой ощущений. В данном случае ощущение было далеко не восторженным.

Небо, как небо, сдвинувшийся к северо-западу ковш Большой Медведицы, ручка которого прямолинейно проецируется с Полярной звездой - Альфой Малой Медведицы. Красный сверхгигант, каковым, судя по всему суждено стать Солнцу... Но когда? - вот вопрос вопросов. Светлов мысленно наметил переговорить об этом с академиком Гинзбургом, которому в октябре исполнится 90 лет. Конечно, он ему позвонит и поздравит, но это ведь не повод, чтобы начинать разговор о сроках...

Страшно подумать - о сроках конца всего сущего. Да и кто это может знать наверняка? На мгновение он попытался представить, как это все будет выглядеть, но воображение не пошло дальше умозрительного гигантского красного диска, занявшего собой почти половину видимой части неба. И все время увеличивающегося. Как будет нарастать нестерпимый жар, как на улицах будут метаться толпы людей, подавленных страхом и безнадежностью, пытающихся спрятаться от плавящегося диска и уже не просящих пощады.

А как будут себя вести его девочки, Ирина и он сам? Быть может, соберутся в гостиной, молча обласкают друг друга взглядами, затем обнимутся, ощутят последние прикосновения и... "Нет, - Светлов вдруг поднялся с места, - нет, о таком нельзя даже думать! Мысли материализуются, и я не имею права рисковать. Верно, Рэй? Скажу честно, пёс, у меня нет ощущения полной безнадежности. Нужно будет переговорить с патриархом Тихоном, пусть договорится с главами других конфессий устроить общий молебен. Это можно сделать везде - и на Синае, и в Москве, и в Риме, и в Мекке, и в Киото..." - он захотел погладить лабрадора, но собака куда-то убежала.

Светлов тихо несколько раз ее окликнул. Рэй не появлялся. Тогда он также негромко свистнул, и из-за молоденьких елочек сначала метнулась карикатурная тень, затем появился и Рэй, в его зубах что-то белело. Светлов взял из его пасти бумажный сверток, похожий на древний свиток. Подойдя к фонарю, развернул бумагу и прочитал первые строки, написанные по-русски, но странными буквами - это была какая-то смесь древнеславянского и готического письма. С трудом, тщательно вглядываясь в непривычную вязь, он прочел: "Из того, что кажется страшным, все можно одолеть. Многие побеждали что-нибудь одно: Муций Сцевола - огонь, Регул - крест, Сократ - яд, Рутилий - ссылку, Катон - смерть от меча. И мы победим - то, что нам одолеть дано будет!"

Светлов трижды прочитал текст и подумал, что, видимо, какой-то музейный растяпа потерял этот свиток и теперь не спит ночь, мучается угрызениями совести. Взял Рэя за ошейник и, нагнувшись к нему, спросил:

- Где ты это нашел? - и, не ожидая ответа, потрепал собаку по гладкому мокрому от росы боку и направился в дом. Здесь было тихо, но когда он поднялся наверх, в спальню, увидел жену, сидящую на кровати, уткнувшуюся лицом в ладони. Плечи ее слегка подрагивали, как это обычно бывает у плачущих людей.

- Ириша, что случилось? - Светлов сел с ней рядом и попытался отнять от ее лица руки.

- Ничего особенного, просто приснился странный... нехороший сон...

- Ты видела всех нас в гостиной?

- Да, тебя, девочек... очень тягостный сон...

- И мы прощались?

- Как будто мы задумали с тобой разводиться и собрались, чтобы сказать об этом нашим девочкам... Это для них была бы настоящая трагедия.

- И мы им об этом сказали?

- Не успели, сон кончился.

У Светлова отлегло от сердца. Он обнял супругу и повеселевшим голосом твердо сказал: "Не горюй, Ириша, мы обязательно что-нибудь победим... Идем спать, утро вечера мудренее..."

Утром следующего дня, приехав в Кремль, Светлов попросил помощника Тишкова связаться с патриархом Тихоном II и предупредить его, что в четырнадцать часов в Патриархию приедет Президент России.

- Лев Евгеньевич, когда будете говорить с патриархом или с кем-то из его помощников, особо подчеркните, что речь идет о неофициальном визите, - Светлов сделал пометку в настольном календаре. Добавил: - О поездке предупредите Пашу Фоменко и водителя Гордеева, этот парень умеет виртуозно преодолевать пробки. И еще: передайте пресс-секретарю, чтобы тот не вздумал об этом визите давать информацию журналистам.

- А как быть с телефонным разговором с Грейсом? - спросил Тишков. - Из Вашингтона уже дважды звонили, но я сказал, что у вас встреча с одним из губернаторов.

Светлов поморщился. Ему не нравилось, когда подчиненные допускают ляпы.

- Этого не следовало делать, вы ведь сами знаете, что, как правило, любая встреча президента с губернаторами становится достоянием СМИ. Но если еще будут звонить из Белого дома, скажите, что завтра, в одиннадцать, я сам свяжусь с Грейсом. Предупредите связистов и переводчика.

Однако срочные государственные дела отвлекли президента, звонок Грейсу не состоялся и на следующий день.


Глава шестнадцатая


После того, как его чуть не подстрелил Сундуков, Нуарб не спешил со звонком к Портупееву. Если бы у него был более надежный вариант, тогда другое дело, а так нужно идти по уже проложенному, хотя и не очень верному следу.

Он вышел за калитку и направился в сторону многоэтажек, и оттуда по мобильному, позаимствованному у Марии, позвонил Портупееву. Ответил нервный женский голос:

- Владимир Антонович находится в больнице! А кто его спрашивает?

- С работы, - соврал Нуарб, - надо решить кое-какие производственные вопросы.

- Ему сейчас не до производства, кругом одни неприятности, а сердце у него не камень.

- А в какой больнице Владимир Антонович лежит?

В трубке возникла пауза.

- Нет, если это большой секрет, ради бога, - Нуарб сделал психологически верный ход.

- Да какой тут секрет, его неотложка увезла в больницу, которая на улице Гастелло... Номера не знаю, но могу дать телефон регистратуры.

- Если не трудно... - Нуарб напрягся, изготовившись запомнить не самый сложный номер. И когда ему его продиктовали, он тут же позвонил и поинтересовался, в какой палате лежит Портупеев.

Потом он поехал на улицу Гастелло. Однако в палате Портупеева не было, он гулял в больничном сквере, который оказался настоящим парком, с прямыми длинными аллеями, старыми вязами и густыми зарослями коринки.

Портупеев, одетый в коричневый халат, сидел на одной из скамеек, между двумя незнакомыми Нуарбу людьми. Когда он подошел ближе, увидел насколько бледно лицо Портупеева и как вяла рука, которой он придерживал лежащую на коленях книгу.

Нуарба он узнал сразу и помахал ему рукой. Это было хорошим знаком. Потом состоялось знакомство с его посетителями, сидевшими здесь же: Ионовым Михаилом, бывшим смотрителем музея и Игорем Страховым, молодым художником, который, как подчеркнул Портупеев, был среди тех живописцев, которые расписывали Храм Христа Спасителя.

- Братцы, - сказал не без некоторого пафоса, хотя и слабым голосом Портупеев, - я уже вам говорил об этом человеке. Он полностью разделяет нашу озабоченность, и потому будем с ним откровенны... - Братцы подвинулись, освобождая место для Нуарба.

Тот сел и стал закуривать, однако Портупеев предупредил его, что на территории больницы курить нельзя. Нуарб спрятал пачку в карман.

- Как вы себя чувствуете? - спросил он Портупеева.

- Живы будем, не помрем... Назло нашим недругам... А что у вас нового?

- Рутина - вот моя родная сестра, - сказал Нуарб, незаметно изучая гостей Портупеева. Ничего особенного: скромно, если не сказать, плохонько одетые, хотя художник, работавший на оформлении такой святыни, как Храм Спасителя, мог бы быть поопрятнее. Обувь нечищеная, да и волосы на голове вряд ли на протяжении последних трех дней имели общение с расческой. И борода, старившая художника, перекосилась и тоже требовала гигиенической профилактики. Правда, Ионов был в чистой шелковой футболке, в светлых без пятен брюках и стареньких, хорошо сохранившихся, сандалиях.

- Хочу вас, Нуарб, предупредить, что все мы находимся под колпаком ФСБ, поэтому некоторая маскировка нам не помешает, - заявил Портупеев.

- Я вам звонил, значит, они в курсе, куда я направился? - Нуарб так наклонился, чтобы видеть лицо Портупеева.

- Они в курсе всего, - ответил Портупеев. - Зато они этого садиста Сундукова так напугали, что ему сейчас не до расследования. Теперь судьба искомого произведения в наших руках. Что ж, устроим гонки, кто первый добежит до финиша, тому и лавровый венок... ФСБ тоже охотится, а зачем, не понимаю.

- А какие-нибудь версии исчезновения произведения у вас имеются? - спросил Нуарб.

Ответил художник:

- Есть три версии: первая - администрация музея, зная что полотном кто-то интересуется в корыстных целях, переправила его в секретное хранилище, о существовании которого знают три человека - Министр культуры, директор музейного фонда и сам смотритель секретки... Второй вариант - похищение совершено кем-то из тех, кто имел доступ в хранилище... А это - сантехник, пожарный инспектор, смотрительница и сам директор... И третья версия... Она может показаться вам надуманной, но я не исключаю, что тут вмешалась какая-то третья, непознанная сила, которой как и нам неугоден этот шедевр мракобесия... Но мне кажется, тут задействован второй вариант...

Портупеев положил руку на колено художника.

- Это все домыслы, но на чем-то мы все же должны остановиться. "И сказал Господь Бог: нехорошо быть человеку одному..." Понимаете, о чем я? Нас трое, а это уже сила... Есть еще и резерв, хотя и слабоватый, я имею в виду Угрюмову. Это верный человек и пойдет ради истины хоть на костер.

- Я думаю, до этого дело не дойдет, - охладил пыл Портупеева доселе молчавший бывший смотритель Ионов. - Конечно, можно всех троих... я имею в виду сантехника, пожарного и смотрительницу с пристрастием допросить.

- Силовое давление нам не подходит, - резко возразил Портупеев. - Предлагайте более щадящий вариант.

- Цель оправдывает средства, - задумчиво проговорил Ионов. - С нами не будут миндальничать, и тот, кто сотворил это, с позволения сказать, произведение искусства, тоже не миндальничал. Если бы знать, в каком подвале оно хранится, можно было бы прибегнуть к помощи бульдозера. А что, минутное дело - стены музея старые, немного надавить отвалом и - кранты!

- Безумец! Ты еще помечтай о фугасном снаряде, - воскликнул Портупеев и быстро поднялся с лавки. - Мы же не варвары, дело наше правое, и творить его мы должны средствами, не противоречащими гуманизму... - Но про себя подумал, что фугас был бы наивернейшим решением проблемы.

Нуарб слушая этот бред, окончательно понял, что связался с фанатичными идиотами. Однако возражать и спорить не стал. Только сказал:

- Мне нужны биографии всех троих. Подробные, а не формальные. И их адреса.

Портупеев, услышав эти слова, замер на месте тушканчиком, а затем, поправив полы халата, так же быстро уселся на лавку.

- Так-так, - сказал он. - Это уже ближе к теме... С биографиями проблем не будет, в отделе кадров трудится мой должник Сева Горелик. Когда-то я его спас от медвытрезвителя и, думаю, он об этом еще не забыл. Завтра... нет, послезавтра, на этой же лавке, в это же время я буду вас ждать со всеми сведениями и документами... Вот только за пожарного не ручаюсь, его биографии в Третьяковке может не быть... Но это ничего не меняет, Сеня о нем и так расскажет все, что знает.

Когда Нуарб собрался уходить, Портупеев предупредил:

- Расходиться будем поодиночке, а вас, дорогой Нуарб, - Портупеев взял его за руку, - я выведу через морг к ботаническому саду... Ионов пойдет через пищеблок хирургического отделения, а ты, Игорек, как самый молодой, перелезешь больничную стену в районе котельной... Мы должны оставить с носом ищеек, которые отслеживают каждый наш шаг.

И действительно, Портупеев, как будто у него полный ажур с кардиологией, довольно шустро засеменил в сторону одноэтажного, без окон, здания, а за ним, едва поспевая, шагал озадаченный Нуарб, отдавая полный отчет в анекдотичности ситуации.

Они зашли в широкие двери мертвецкой. В нос ударили ароматы формалина и еще какой-то химической гадости. Вдоль серых, плохо освещенных стен, прямо на цементном полу, лежали как голые, так и еще не раздетые трупы. В кармане одного из них тренькал мобильный телефон. Нуарбу стало тошно, и он с полузакрытыми глазами и зажатым пальцами носом прошествовал по моргу, стараясь не отставать от только что перенесшего инфаркт Портупеева.

Когда они миновали это чистилище и вышли на свет, Нуарб отбежал за кустик жасмина и хорошенько проблевался. Затем была дырка в заборе, на которую указал Портупеев. Нуарб с чувством огромного облегчения юркнул в неё и скоро растворился в потоке уличных прохожих.

Ему хотелось побыстрее умыться, а главное - залить в рот что-нибудь горячительное, чтобы освежить дыхание и взбодрить подкашивающиеся ноги. По пути к дому, он несколько раз заскакивал в забегаловки, на скорую руку вливал в себя очередной стопарь водки, пока, наконец, не стал по-прежнему уверенным в себе и своих намерениях.

Вернувшись домой, где уже вовсю кухарила Мария, он ни словом не обмолвился о походе в больницу. С наслаждением ел борщ и жареные кабачки с разжигающими аппетит пряностями. При этом старался не вспоминать о своей экскурсии, но путешествие через морг вычеркнуть из памяти не мог. В ушах беспрерывно верещал телефонный звонок из кармана мертвеца. Хичкока здесь рядом не стояло...

Весь следующий день он занимался починкой забора. О нем Мария зудела его уже давно. На огород, через дыры в ограде, забегали стаи бродячих собак, и однажды чуть не вытоптали грядки клубники. А весной они попортили почти все посадки огурцов и редиски. Приступив к работе, Нуарб скоро пожалел об отсутствии своего инструмента, оставленного на лавочке в районе жилмассива. Как бы сейчас ему пригодились фомка и гвоздодёр: доски для забора он брал из полуразвалившегося сарая, в котором в незапамятные дни хранилось душистое сено для коровы Зорьки, которую родители Марии холили и лелеяли. И которая после войны еще долго помогла им, а позже и Марии, выжить. Но, как бы там ни было, дело шло достаточно споро, и к возвращению с работы Марии забор был готов. Однако, осмотрев работу своего сожителя, та, скривив свои безукоризненно ладные губы, сказала: "Ну и работничек, доски-то вкривь да вкось..." И правильно - откуда у профессионала-домушника мог статься навык, каковой потребен для реставрации хотя бы допотопного, никогда не крашенного и неухоженного забора? Ясное дело, что ни доска - то пьянь, что ни приладка - то опять пьянь и одно лишь неряшество.

- А тебе что, - возмутился Нуарб, - особый дизайн нужен? Важно, чтобы всякая четвероногая шпана тут не шастала и твои грядки не топтала.

А тут еще масла в огонь подлил сосед Архип, возвращавшийся с выпаса со своей комолой козой Миртой.

- Ты, паря, вроде бы сам тверёзый, а прясельник у тебя получился пьяный.

- Ничего, для таких, как ты, гостей, сойдет.

- И то - правда, - сосед высморкался в руку, обтер ее о штаны и захромал дальше, в сторону своего участка.

А Нуарб, обняв Марию за ее мягкие плечи, повел ее в избу и, не позволив ей раздеться и скинуть туфли, а главное, не дав снять с кровати покрывало с кружевным подзором, опрокинул на перинное ложе и лихорадочно начал рассупонивать на ней все, то было на пуговицах, кнопках и крючках... Кровать скрипела и билась никелированными набалдашниками о стенку, что, впрочем, стало неким рефреном внезапно возникшей сексуальной мелодрамы.

Потом была сливовая настойка, чай и пухлые сырники, которые Мария успевала сгоношить буквально за двадцать минут. А ночью снова, трижды, повторилось сексуальное действо, отчего один из набалдашников кровати, не выдержав натиска, сорвался с резьбы и улетел под кровать.

После ухода Марии на работу, Нуарб забрался с подстилкой на крышу бывшего ледника и решил там позагорать, благо день был солнечный и жаркий. И часа не прошло, как его так напекло, что он с помутневшими глазами едва успел соскочить с крыши и добраться до железной бочки с водой в огороде. Несколько раз окунувшись, он почувствовал себя значительно лучше, и отправился в дом, чтобы собраться на очередную встречу с Портупеевым.

Выходил из дома не через калитку, а через задворки сада, так, на всякий случай, помня предупреждение Портупеева о конспирации. По дороге зашел в скупку драгметаллов, где его встретил тот же наглый и неопрятный барыга, которому Нуарб и сбыл очередной царский червонец. На сей раз громила даже не пытался обмануть клиента, видно, запомнив его выразительный взгляд и наколку на правой кисти.

С деньгами, при хорошей погоде и при отличном физическом самочувствии он благополучно добрался до больницы, но не до парадного подъезда, а до того места, откуда видна была крытая проржавевшей жестью крыша морга. Он не пошел через него, а, обогнув угол здания и, миновав две аллеи, вышел к лавочке, на которой сидел человек в нелепой желтой панаме, черных больших очках, держа на отлете развернутую газету. Это был Портупеев. Узрев, кто к нему подсел, он тихо сказал:

- Обожаю точность... Возьми рядом со мной бумаги и немедленно уходи. За нами следят. У меня сейчас другой телефон, его номер найдешь в бумагах.

Нуарб увидел возле Портупеева, свернутые в трубочку листки, перетянутые тонкой черной резинкой. Он взял их и засунул в рукав пиджака. Так некоторые отпетые зеки прятали заточки, когда шли кого-то перевоспитывать.

- Ознакомлюсь и позвоню. - сказал он Портупееву.

- Только не тяни время, оно может нам этого не простить. Позвони и назови первую букву фамилии, я пойму, о ком ты думаешь. Я тоже кое-что для себя нашел в этих бумагах, но посмотрим, совпадут ли наши выводы.

Тем же путем Нуарб покинул территорию больницы и вскоре оказался в кафе "Солярис", где когда-то впервые встретился с Портупеевым. В дальнем углу, за столиком, сидело четверо смуглых парней и яркая блондинка. Мужчины, несмотря на жару, были одеты в костюмы, и только на женщине было легкое, с большим вырезом на спине платье.

Нуарб заказал сто граммов, бокал пива и три рака. Неспешно потягивая пиво, он развернул трубочку и начал изучение документов. Первым был сантехник: исполнительный, дисциплинированный, непьющий, уважаемый в коллективе. Нуарб, не испытывая к его биографии интереса, отложил ее в сторону и взял в руки бокал с пивом. Но не успел он поднести его к губам, как случилось такое, что не во всяком кино увидишь. Звякнул звоночек, висевший над дверью, в кафе ввалился человек в черной маске. На ходу он вытащил из-под пиджака короткоствольный, с виду почти игрушечный автомат с глушителем, который казался длиннее самого автомата. Маска тяжелым шагом направилась к столу, где сидела смуглолицая компания и, не доходя до нее трех-четырех шагов, открыла огонь.

Бокал выпал из рук Нуарба, в горле что-то схлопнулось, и он сполз со стула, надеясь, что под столом будет безопаснее. Он слышал, как женщина истерически кричала, как падали со стульев тела и как пущенная убийцей очередь прошла прямо над столом, под которым он спрятался, и смела все, что было на столешнице: осколки бокала, пепельницы, флакончики с солью и перцем... И только листы с биографиями да сигареты с зажигалкой остались нетронутыми.

Потом были уходящие шаги, треньканье звоночка над дверью и зловещая тишина. Нечаянно Нуарб поймал себя на мысли, что походка того, кто приходил убивать, кого-то ему напомнила, но - кого, он так и не домыслил... Приподнялся и огляделся: убитые парни в неестественных позах лежали возле стола, блондинка сидела на стуле, уткнувшись лицом в ручеек крови, натекшей на стол из ее простреленной шеи. Бармена нигде не было видно, и это сказалось Нуарбу на руку - свидетели в таких делах совсем не обязательны.

Подхватив со стола бумаги, пачку сигарет с зажигалкой, он выбежал из кафе и, стараясь не привлекать к себе внимания, прогулочным шагом направился в сторону метро.

Вечером, сидя у телевизора, он узнал: убийство, произошедшее в кафе "Солярис", связано с войной за сферы влияния в рекламном бизнесе. Одним из убитых оказался генеральный директор одной из московских телевизионных компаний. Помимо пятерых убитых за стойкой бара был найден труп буфетчика... Милиция просит свидетелей происшествия позвонить по таким-то телефонам, конфиденциальность гарантируется...

"Ага, ждите, прямо сейчас и побегу, - подумал Нуарб, - вам за это деньги платят, вот вы и ищите". Однако, одно обстоятельство его все же озадачило: на пивном бокале остались следы его пальцев, по которым его легко могут найти. Но он тут же успокоил себя: пули разнесли бокал вдребезги и "пальчики могут спать спокойно"...


Глава семнадцатая


На встречу с патриархом, офис которого находится в Чистом переулке, Светлов выехал вместе с Павлом Фоменко и водителем Николаем Гордеевым. Сопровождали их две темно-синие "ауди", которые "выторговал" у президента Фоменко, сославшись на вечно живую информацию о готовящемся покушении на главу государства.

- Береженого Бог бережет, - на уговоры охранника ответил Светлов.

- Ничего страшного, если наши лоботрясы немного проедутся по Москве, да и мне будет спокойнее, - упрямо гнул свое Фоменко.

Поездка Светлова к патриарху Тихону II была связана с глубокими внутренними психологическими коллизиями. Поймет ли его патриарх, да и как ему объяснить предстоящую просьбу провести всеобщий молебен?

Религия скрепляет и не дает разъехаться в стороны раздерганному эгоизмом человеческому сознанию. Значит, религия полезна для объединения отдельных людей, значит, полезна и необходима любому государству. Наполеон был не дурак. - И Светлов вспомнил объяснения Императора относительно веры в Бога. - Кажется, речь шла о его прибытии на торжественную мессу в Нотр-Дам по случаю Амьенского мира. И там он произнес слова, под которыми в любой момент можно подписаться. Президенту хотелось вспомнить дословно высказывание Наполеона, и его тренированная память, без труда вытащила на свет из своих запасников известное признание императора: "Я... как Первый консул знаю отлично: народ без религии - жалкий корабль без компаса. Нет и не будет примеров, чтобы великое государство могло существовать без алтарей. Без религии человек ходит во тьме. Только она указывает ему его начало и конец. Христос полезен государству..."

"Да, но это было два века назад, - подумал Светлов, - могу ли я сейчас на вопрос о существовании Бога ответить словами Бонапарта? Но ведь ничего другого не остается, ибо, отчаявшись осознать такое понятие, как бесконечность, нельзя не уверовать во что-то Сверхъестественное, иначе можно просто свихнуться. Допустим не Христос, но кто-то изначально существующий должен быть. Конструктор всего и всякого. Абсолют? Но я в этом безнадежный невежда... Помню только, что говорил о религии Энгельс: "Фантастическое отражение в форме неземных сил внешних обстоятельств, господствующих над человеком..." Еще Дарвин... Однако же эволюция эволюцией, но как быть с тремястами видами бабочек, раскраска крыльев которых совершеннее любых художественных шедевров? Или тот же муравей, который может нести на себе груз, превышающий его собственный вес в двести раз? А человеческий организм? Разве печенки и селезенки не результат гениальнейшего конструирования? Но кто он - конструктор? Ведь все так логично, вразумительно и складно осуществлено... Вплоть до аппендицита... Разговор с Тихоном II должен идти не об идее, а о вполне конкретном действе, смысл которого я вряд ли смогу ему обосновать. А если обосновать все же смогу, проникнется ли он? Впрочем, это не столь уж и важно, он умный и опытный дипломат, поймет и сам уверует, что в данной ситуации нужен всечеловеческий призыв к небесам. Быть может, это последний наш шанс..."

Последнюю фразу Светлов произнес вслух и сразу почувствовал себя заряженным какой-то небывалой энергией.

- Паша, как ты относишься к Богу? - спросил он сидящего рядом с водителем Фоменко.

- Так же, как Бог относится ко мне, - бойко ответил телохранитель. - Когда я мыкался без квартиры, и все шло к тому, что потеряю свою любимую женщину, я к Богу относился отрицательно. Потом, когда поступил в Академию, окончил ее... когда мы с вами работали в Германии и потом... словом, я свою религиозную точку зрения подкорректировал в положительную сторону. Но когда тот красный "ферари" делал на нас с вами наезд, я, честно скажу, Боженьку послал на три буквы. Но опять же, когда мы выбрались из катавасии, я снова к нему вернулся с извинениями и словами благодарности.

- Значит, ты, Паша, отпетый конъюнктурщик.

- А вы думаете Бог не такой? У него тоже есть свои интересы и предпочтения. Он там - Фоменко поднял вверх указательный палец - тоже меняется по ситуации.

- Скорее, не там, а здесь, на земле. - Светлов похлопал ладонью по колену. - Благодари, Паша, боженьку, что тебя не слышит владыка.

У Фоменко привычка - когда слушает, слегка кивает головой. Мол, полностью разделяю вашу точку зрения, хотя иногда это бывает далеко не так.

- А если серьезно, то я не уверен ни в том, ни в другом... - Начал излагать своё духовное кредо Фоменко. - Слишком мала доказательная база, чтобы вот так, сходу, поверить в существование Всевышнего. Или даже его пророка-идеолога... Бог, как наши нелегалы в Штатах, очень тщательно конспирируется и ничем себя не проявляет. В общем мне это нравится, на кой хрен по всякому пустяку высовываться... - Павел задумался. - Но когда потерпел катастрофу самолет с детьми или, когда этот кошмар в Беслане, а боженька не вмешался... Лично мне это кажется крутым перегибом... - Он ненадолго замолк, потом заговорил более спокойно:

- Но с другой стороны, если Бог возьмет под свой контроль всё, то что останется нам? Все и всё будем валить на него, а сами как пили, так и будем пить, как изничтожали друг друга, так и будем изничтожать... Не знаю, есть Бог или нет его, но то, что человеческий род страдает страшным инфантилизмом, с этим не поспоришь... Это потому, что каждый из людишек живет только раз, и каждый начинает всё с белого листа. Вон, в школе сколько двоечников, а медалистов только один или два на всю школу. Вот если бы я жил две или три жизни подряд, тогда бы я постарался не наступать дважды на одни и те же грабли. О-го-го, тогда я бы был умнее Эйнштейна! И все были бы умнее...

- Николай, ты Пашу не слушай, - обратился Светлов к водителю, - он тебе тако-ого наговорит, что потом тако-ое приснится...

Водитель, не отрывая взгляда от дороги, ответил:

- Когда я занимался гонками, у меня был штурман Володя Шульман, так он мог часами читать наизусть стихи. Он знал всего Слуцкого, это был его любимый поэт, знал всего Пастернака, и однажды... В общем, на какой-то праздник, я остался у него ночевать... И знаете, что было? Мы сидели на кухне, не без рюмки, конечно... Так этот Шульман мне прочитал всего "Короля Лира", всего Есенина, причем с таким выражением, словно Яхонтов! И однажды, когда мы участвовали в довольно престижном ралли, он вместо того, чтобы читать карту, начал читать Блока. Я ему молча поднес к носу кулак, чтобы он прекратил безобразие, но было уже поздно. Втюхались в бархан, и на этом наше ралли закончилось. Я думаю, что Бог здесь не при чем, сами лопухнулись.

- А что лучше - послушать хорошие стихи или выиграть какие-то гонки, после чего тебя с ног до головы обольют шампанским и повесят на грудь какую-нибудь бронзовую фиговинку? - в голосе Фоменко звучала ирония.

Но Гордеева с толку не собьешь.

- Лучше, конечно, выиграть гонки, после чего сходить в сауну, потом попить водочки под хорошие стихи.

Они уже миновали площадь Пречистенских ворот и выехали на Пречистенку. Светлов глядел на проходящих по улицам, и вдруг улыбнулся, вспомнив разговор с дочерью о некоторых его высказываниях. Да, изрядно пришлось повертеться, а то и поежиться от ее острых и смелых вопросов. Зашел разговор и о том, как жестоко могут накинуться журналисты за любую оплошность, за каждое неудачное слово. Маша тогда сказала: "Папа, тебя можно понять, когда ты горячо и жестко говоришь о террористах или других недругах нашей страны... Но выражения типа "надо мочить в сортире!"... Или когда ты на весь мир рассуждаешь об ушах мертвого осла... Конечно, всё это можно понять и объяснить... Дескать - фигура речи, которая используется для пущей выразительности и акцентирования проблемы... Но всё же, но всё же... Мне иногда неудобно после твоих горячих высказываний смотреть в глаза моим однокурсникам..."

"А ты не смотри в глаза, смотри в переносицу, - с улыбкой сказал Светлов.- И с каких это пор вы у меня стали такими Белинскими? Создается впечатление, что вы всё знаете, понимаете толк в политике, в этике, а вот президент и по совместительству ваш отец, ничего ни в чем не разбирается и единственное что делает, так это лаптем щи хлебает..."

Тогда вмешалась Ирина Александровна:

- Ты, Володя, знаешь, я всегда за тебя заступаюсь и никому в обиду не дам. Но Маша, в данном случае права, зачем тебе нужны эти не совсем уместные шутки? Ты же этим самым отвернешь от себя половину российского электората, и в первую очередь интеллигенцию.

Ничуть не расстроенный критикой близких, подняв вверх руки, он взмолился:

- Все, сдаюсь, ваша взяла! Однако в рамках последнего слова должен вам напомнить, что и тайные советники иногда чихают. Стоп-стоп, это не я придумал, это у Чехова... Президент тоже человек - и президент Клинтон с Моникой, и президент Израиля с его женщинами, и президент Светлов с его, как вы говорите, неудачными шутками. Жаль, конечно, что этим я дал возможность некоторой журналисткой братии заработать лишний и очень легкий гонорар..."

(Позже, в прямом телеэфире, на вопрос одной женщины из Москвы - "Как, господин президент, расценивать ваше известное высказывание в отношении президента Израиля?" - Светлов ответил довольно хитроумно: "На прежней моей работе была такая присказка: "Вас приглашали подсматривать, а вы стали подслушивать". Реплика в адрес не в меру любопытствующих журналистов).

Маша тоже всплеснула руками:

- Ты, папа, как Макиавелли, из любого положения выходишь победителем!

Светлов обнял её за плечи:

- Сама того не подозревая, ты сказала мне очень приятный комплимент. Этот Никколо считал главной причиной бедствий своей страны ее политическую раздробленность, междоусобицы, и всеми силами пытался их предотвратить. А сделать это может только сильная власть. Я, как и твой Макиавелли, тоже считаю, что для упрочения государства допустимы любые цивилизованные средства. Повторяю: цивилизованные! А разве цивилизации противопоказаны шутки, сказанные хотя бы и перед камерой телевидения? Даже если они не совсем удачные с точки зрения определенной части интеллигенции или целомудренных матрон, кажутся им грубыми и неуместными?

- Владимир Владимирович, нам в Светлый переулок? - спросил Гордеев и, не ожидая ответа, повернул направо.

Светлов, взглянув в лобовое стекло, сказал:

- В этом симпатичном переулке могла бы уместиться вся история страданий русского православия, - в словах президента было много правды. Именно из Патриархии, находящейся на этой улочке, когда-то увозили в ЧК патриарха Сергия, а позже, уже к концу войны, отсюда же отправили его в последний путь, на Новодевичье кладбище. Были времена, когда состав Патриархии сменялся насильственно дважды, а то и трижды в течение одного месяца.

Они въехали в открывшиеся чугунные ворота, увенчанные замысловатым вензелем. Слева, у белой часовенки, уже припарковалась одна из машин сопровождения, однако никого из охраны Светлов не заметил. Зато в глаза бросилась стоящая на крыльце группка пожилых бородатых священнослужителей. На шаг впереди всех - патриарх Тихон II. В черном облачении, с большим крестом на груди. Голову владыки венчал клобук, напоминающий церковный купол с небольшим серебряным крестом на навершии.

"Неужели эти пожилые бородатые деятели в состоянии сделать то, чему не может противостоять наука? - подумал Светлов. - Глядя на них, не скажешь, что они страстотерпцы, неукоснительно исполняющие посты. У всех добротные животы, сытые лица и здоровый цвет лица... - Но тотчас же на ум пришли две давно прочитанные фразы: "Относись к другому лучше, чем к самому себе" и "Спастись можно лишь превращением всего человечества в единый субъект".

"Вот за этим я сюда и приехал. И неважно - верую я, или не верую, но сделать это надо..."

- Владимир Владимирович, мне тоже идти или мы тут с Николой перекантуемся? - спросил Фоменко.

- Оставайся здесь.

- А дверь? Надо же соблюсти субординацию...

- Не будь формалистом. Без обслуги демократичнее. - И Светлов на полруки распахнул дверцу и стал выходить из лимузина.

Патриарх спустился с крыльца и пошел навстречу высокому гостю. Они обнялись и сказали друг другу приветственные слова, стараясь при этом поменьше выказывать официальность. Другие священники тоже сошли с крыльца и, встав в ряд, ожидали, когда их представят президенту. И верно, Светлов с патриархом подошли к ним, и Тихон II по очереди представил каждого из них Светлову.

- Епископ Истринский Арсений, викарий Московской епархии; митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий; архиепископ Могилевский и Мстиславский Максим; архиепископ Солнечногорский Сергий, викарий Московской епархии; епископ Бронницкий Тихон, викарий Московской епархии...

Каждый священнослужитель при рукопожатии произносил слова: "Мир и благодать вам..." Светлов отвечал каждому из них: - "Спасибо". Когда представления подошли к концу, патриарх, пропустив вперед президента, повел всех в покои Патриархии.

Всё живое и неживое имеет свои характерные запахи. И, говорят, вера тоже имеет свой аромат. Скорее всего, это запахи ладана, горящих свечей и церковного миро, которое каплями добавляют в светильники перед ликами святых. Имеют свои неповторимые запахи и апартаменты Патриархии, имеющие много общего с церковными, но в то же время существенно от них отличающиеся.

Когда они вошли в покои, Светлов остановился и сказал Тихону II, что, хочет переговорить с ним наедине. Патриарх согласно кивнул, отошел к сопровождающим их священнослужителям и что-то тихо сказал. Все пять высоких церковных сановников, дружно закивали головами и быстрыми шагами направились к выходу. Президент с патриархом тоже вышли, но в другую дверь, ведущую в кабинет Тихона II. Перешагнув порог, Светлов сразу же обратил внимание на иконы, висящие над рабочим столом владыки.

Перед ликами святых, горели красные лампадки, при виде которых он замешкался. То ли перекреститься, то ли, не насилуя себя, продолжать играть роль сугубо светского человека? Но когда патриарх, обратив взор на иконы, стал креститься, Светлов тоже осенил себя крестным знамением и поклонился. При этом он испытал какую-то внутреннюю стыдливость, словно его поймали на чем-то запретном.

- Чем вас, Владимир Владимирович, потчевать? - спросил патриарх. - Правда, еда и питие у нас скромное, но братия умеет печь очень вкусные сдобные булочки с медом, да и травяные чаи у нас превосходные... А хотите - отобедаем, угощу вас монастырскими щами... Прошу вас, присаживайтесь, - и Святейший, подойдя к креслу, обитому бордовым сукном, отодвинул его от стола и сделал приглашающий жест. Затем распорядился принести чай и булочки.

- Боюсь, Ваше Святейшество, сегодня не до чаепития...

Патриарх был весь внимание:

- Возникли какие-нибудь проблемы? Бывает... Даст Бог, все уладится. Все образуется, народ вас поддерживает, экономика идет в гору.

- Проблема - это не то слово. Грядет космическая катастрофа и, кажется, мало кто знает, что ей противопоставить..

Патриарх внимательно посмотрел на президента.

- Апокалипсис?

- Что-то вроде этого...

Тихон II перекрестился. Лицо его оставалось неизменно спокойным, взгляд, обращенный на гостя - теплым, утешительным.

- Неужели и в самом деле собирается свалиться на нас какой-то небесный камень, о чем так много говорят апологеты апокалипсиса?

- Если бы только астероид, против него у нас с Америкой есть ракеты, которые могут раздробить любую глыбу или изменить ее орбиту. Нет, владыко, к сожалению опасность такова, что люди вряд ли имеют какие-то технические средства к ее устранению.

- Ну, вы меня прямо-таки пугаете, Владимир Владимирович. Что же это такое, против чего человек бессилен? Или какая-то новая зараза в виде птичьего гриппа, или какая-то другая напасть начинает косить людей?

Светлов, чтобы совсем не заразить патриарха мрачным настроением, пододвинул к себе блюдце с чашкой ароматного чая и взял из керамической миски очень аппетитного вида пирожок.

- И в самом деле, замечательные пирожки... Мед, наверное, липовый? Но я чувствую еще какой-то знакомый привкус, но не могу вспомнить, - лицо президента осветилось улыбкой.

- Медок липовый и клеверный. А привкус... Это обыкновенная коринка, немного вяжет язык, но оздоравливает слизистую и умягчает кишечник... - Патриарх тоже принялся за чай.

В кабинете воцарилось молчание, и лишь негромко напоминали о бесконечности времени старинные напольные часы с большим маятником. Они не торопили, но и ничего не предвещали.

- Речь идет о Солнце, - отставив в сторону чашку с недопитым чаем, сказал Светлов. - По данным ученых, оно интенсивно выгорает, израсходовав почти весь водород.

Патриарх тоже отставил от себя чашку.

- А как об этом узнали и когда? - в голосе патриарха по-прежнему не было ноток волнения. - То, что вы сказали, больше похоже на сюжет американского боевика, и если бы я это услышал не от вас, Владимир Владимирович, принял бы за насмешку.

- К сожалению, это так. Конечно, наука тоже иногда грешит неточностями, но в данном случае речь идет об объективных физических процессах.

- Значит, пресловутое потепление - это результат, происходящих процессов на Солнце? И ученые знают, когда все произойдет?

- Нет, этого точно никто не знает, лишь предположительно. Если поток частиц, которые ученые называют нейтрино, будет нарастать, то счет пойдет на годы, быть может, даже на месяцы.

- Нейтрино? - переспросил патриарх и Светлов заметил в его глазах вспыхнувший интерес. - Удивительная вещь, когда я жил в Тарту, в молодости, зачитывался фантастами, которые писали об этих нейтрино. Но мне помнится, что они наоборот сетовали на то, что исходящих от Солнца нейтрино, фиксируется значительно меньше того количества, которое рассчитали ученые-физики... И вот такой поворот...

- Тогда еще не было таких точных приборов. В среде ученых даже обсуждался вопрос о ниспровержении Закона сохранения энергии. Теперь же все встало на свои места, просто эти нейтрино имеют свойство маскировать свою энергию. Эта частица не вступает в реакцию ни с какими другими, страшно эгоистична, и потому опасна.

- А если приборы ошибаются?

- На планете работают четыре нейтринных телескопа. Один из них - у нас, в озере Байкал. Два других - в Антарктиде. И еще один европейский - в Средиземном море. К сожалению, все телескопы показывают одно и то же - неуклонное увеличение потока частиц, исходящих от Солнца. И наши научные светила тоже... - Светлов подыскивал выражение, - не обещают ничего хорошего.

И президент, и патриарх сознавали, что дальнейший разговор или должен на этом закончиться, как бессмысленный, или же иметь какое-то разумно-рациональное продолжение.

- Я понимаю всеобщую обеспокоенность, но на всё Божья воля, - Тихон II поднялся с кресла и подошел к книжной полке. Взял с нее Библию в кожаном с золочением окладе и стал ее листать. Очень скоро нашел нужное место, начал читать: "Человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них".

Светлов, внимая негромким, невыразительным словам патриарха, вспомнил Сенеку, говорившего почти о том же - о неожиданности сваливающихся на человечество несчастий. А владыка продолжал: "Человек не может постигнуть дел, которые делаются под Солнцем. Сколько бы человек ни трудился в исследовании, он все-таки не постигнет этого. И если бы какой-то мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть этого".

- Екклесиаст, - патриарх закрыл тяжелую обложку и вернул Библию на полку. - Будем уповать на нашего Господа Бога, - и Святейший, повернувшись к иконам, трижды перекрестился и глубоко поклонился.

Светлов смотрел через окно на крошечный березовый росток, занесенный ветром в дождевой жёлоб: "Надолго ли ты, малыш, там устроился, и как ты будешь переносить страшную невзгоду, если она вдруг наступит?"

- Народ может поддаться панике, которая создаст хаос, - сказал Тихон, и прошел к своему креслу. - Земля должна достойно принять божественный вызов и люди, рабы Божьи, пусть молятся и просят о пощаде...

Светлову было не по себе, ибо предстоял разговор, одно только упоминание о котором когда-то могло бы его привести к большим неприятностям. И пересиливая себя, он выговорил то, за чем, собственно, и приехал в Патриархию.

- Вы абсолютно правы насчет паники и хаоса, но пока все держится в тайне, хотя уже была попытка обнародовать данную информацию...

Лицо патриарха преобразилось, яркий румянец окрасил его щеки, а губы и подбородок, наоборот, приобрели землистый оттенок, что свидетельствовало о большом волнении.

- Владимир Владимирович, по-моему это неправильно. Простите меня за вмешательство в государственные дела, но лишать людей знания о грядущих событиях... даже бедах... ни в коем случае нельзя... Это обезоруживает верующих.

Светлов, напрягся, хотел возразить, дескать вы сами только что говорили о возможных хаосе и панике, но сдержался. Сказал только:

- Я вас слушаю, владыко. Это очень важный аспект проблемы.

- Я волнуюсь, простите, ради Бога... - Патриарх снова отложил четки и, сцепив пальцы рук, опустил их себе на колени. - Скрывать нельзя хотя бы потому, что каждый тогда не сможет обратиться к Богу, и его помыслы о спасении останутся втуне... Тогда Земля будет совсем беззащитна... Нужен всеобщий призыв... Всемирный молебен... Крестный ход... Быть может, Бог людей услышит... А если нет... Но и тогда каждый вправе перед концом исповедаться... Лишать этого нельзя.

- Вот ради этого я сюда и приехал, - лицо президента разгладилось, в глазах засветилась надежда. - Я верю в силу слова, а еще больше - в веру... Простите, я тоже волнуюсь... Но кто-то из великих сказал, что Бог всегда на стороне больших батальонов.


- Эти слова больше подходят Наполеону, нежели философу. Но в этом есть свой глубинный смысл. Солдатским колоннам не рекомендуется ходить в ногу по мостам, ибо это опасно для мостов. В христианской же религии такая одновременная всеобщность целебна, и произнесенные миллионами людей слова, обращенные от души к Богу, могут стать спасательным кругом. А выбрать места для молебна - это не проблема. Завтра же соберу Синод и обсудим. Хорошо что вы не забыли Церковь, да благословит вас Христос, - патриарх перекрестил президента, а тот, снова взглянув на росток березы, по какой-то неведомой ассоциации вспомнил очень крамольные слова, некогда услышанные им в Академии КГБ от преподавателя психологии: "Если вы будете верить в Бога, вас легко можно будет через эту веру склонить к чему-то противному и даже перевербовать... Помните, что поклоняться Богу - значит поклоняться вымыслу, созданному человеческим воображением, или попросту поклоняться тому, чего нет... Бог - это просто главный герой религиозного романа..."

- Я тоже проведу заседание Совета Безопасности и мы, решим вопрос о публикации прогноза ученых. Конечно, после этого потребуются особые мероприятия по сохранению порядка в больших городах, но, я думаю, с этой задачей справимся. Теперь о молебне... Хорошо, чтобы в этом мероприятии приняли участие верующие других конфессий.

- Это, Владимир Владимирович, тоже не проблема. Сегодня же попрошу связаться с их главами, думаю, мы найдем общий язык. Но без информации об этом ужасном нейтрино у верующих не будет повода для проведения всеобщего молельного стояния.

Светлов поднялся с удобного кресла.

- Повод найдется, был бы только результат.

- Об этом не будем... Все зависит от Него, - Тихон II, не отрывая ладонь от стола, поднял вверх указательный палец. - Мы в Его власти, и Ему решать, какую судьбу нам предначертать. Что же касается всеобщего стояния, то в этом я вижу огромный нравственный смысл. Беспокоят меня лишь сторонники буддизма. У них нет единого Бога. Буддизм - не столько религия, сколько мировоззрение, философия и некий свод законов существования. Для них смерть, это всего лишь переход из одной жизни в другую. И все же я сам переговорю с Дамбой Аюшеевым. Будем всем миром, плечо к плечу, дыхание к дыханию молиться и просить помощи. Пусть мусульмане просят своего Аллаха, католики - Деву Марию, а мы, православные, обратимся к нашему Спасителю Иисусу Христу. В самое тяжелое время, когда шла Вторая мировая война, наша церковь тоже организовывала молельные стояния и крестные ходы, после которых были победы русского воинства под Москвой, Сталинградом, а потом и главная Победа пришла. Слава тебе, Господи, - владыка повернулся к иконам и перекрестился.

А Светлов вспомнил когда-то прочитанные у Льва Толстого слова, которые подвигают к осознанию смысла жизни: "сорок лет работы, муки и успехов для того, чтобы понять, что ничего не существует и что от него останутся только гниль да черви..."

Президент уезжал от патриарха, испытывая чувство глубокой признательности. Не то, чтобы он получил какую-то гарантию выживания планеты, нет, он был воодушевлен уверенностью и надеждой, которую демонстрировал Святейший. В глубине своей души Владимир Владимирович не допускал, что грядет Конец Света. Не ощущал он в ней бездны страха и отчаянья.

Когда президент подошел к машине, Фоменко широко распахнул дверцы "Мерседеса", произнес свое традиционное "прошу-с Ваше Высокопревосходительство!" и вытянулся в струнку. Светлов ему попенял:

- Все резвишься, Паша? Молодец, угости сигареткой.

- Ну, вы даете, Владимир Владимирович! Только что вышли из святого места и сразу такой разврат! Ну, ладно, берите, курите, - Фоменко протянул президенту пачку, и тот, взяв из нее сигарету, прикурил от поднесенной охранником зажигалки.

- Тут не то что закуришь, кирять начнешь... А почему, собственно, мы стоим? - Он осмотрелся и понял, в чем причина задержки - ворота только начали раздвигаться. За ними показалась великолепная старинная церквушка с пятью ослепительными золотыми куполами, которые на фоне голубого безоблачного неба горели надеждой и непреоборимой верой в жизнь...


Глава восемнадцатая


Прочитав по три раза биографии "подозреваемых лиц", то есть, смотрительницы хранилища, сантехника и пожарного, Нуарб надолго задумался, после чего снова взял в руки листок с кратким жизнеописанием последнего. Фердусеев Иван, скромняга в личной жизни, лихой брандмейстер, победитель районного соревнования по тушению цистерны с бензином, незаменимый общественный деятель - трижды был членом избирательной комиссии в своем микрорайоне. Любит животных и ненавидит олигархов. Дисциплинирован. Свои трудовые обязанности исполняет прилежно. За всё время его службы в хранилище не случалось нарушений пожарной безопасности. Но нашлись в его биографии и проколы: несколько раз был замечен в несанкционированных митингах, на которых озвучивались призывы к физической расправе над Чубайсом и его братом, а также о привлечении Семьи к суду Линча. Но поскольку сам Фердусеев митингов не организовывал, никаких административных мер к нему не предпринималось.

"А почему здоровый мужик до сих пор не обзавелся семьей? - спросил себя Нуарб, и сам же дал три варианта ответа: - Или он безнадежный импотент, обычно такие фрукты и участвуют в несанкционированных сборищах. Во-вторых, не исключена причина каких-то его нелицеприятных качеств, каковыми могут быть, например, плохой запах изо рта или чрезмерное потение конечностей. С такими кавалерами женщины более одних суток сосуществовать не в состоянии. Впрочем, может быть и третье - баснословная скаредность, не позволяющая делить свой заработок с кемто другим". Но подумав о жадности пожарного, Нуарб не связал её с похищением "Квадрата". Пожалуй, скорее участие в несанкционированных сходках может навести Фердусеева на мысль об "оригинальном способе решения проблемы". "Хорошо,- сказал себе Нуарб, - надо провести разведку на местности", - и тут же собрался в дорогу, благо адрес патриота был указан в его биографии.

Ехать пришлось к черту на кулички, аж в Орехово-Борисово, на улицу Мусы Джалиля. Стандартные дома, стандартные подъезды, провонявшие кошачьей и человечьей мочой. В одном из них на девятом этаже проживал брандмейстер Фердусеев.

На звонок отозвался умеренного баритонального тембра голос, в котором отчетливо прослушивались нотки недоброжелательства. Нуарб, не проронив ни слова, еще раз вдавил кнопку дверного звонка и не отпускал ее несколько секунд.

- Какого черта! - раздался рык за дверью, которая тут же распахнулась на всю свою ширину. Перед Нуарбом предстал с виду довольно представительный мужчина. Одет он был в тельняшку и синие с алыми лампасами спортивные штаны, а сам был чернявый, чисто выбритый и даже лавандой попахивал.


- Вы Фердусеев? - спросил Нуарб и нахально прошел мимо хозяина в квартиру. Однокомнатную, в которой было много света, расставленных во всех углах горшочков с какими-то цветами и с радиолой марки "Ригонда", что из каменного века. Из раритетного ящика неслась пленительная мелодия - танго тридцатых годов "Под дождем".

- А ты кто такой?.. - спохватился вдруг пожарный, сцапал Нуарба за шиворот и поволок к двери, намереваясь вышвырнуть его на лестничную площадку. Но гость не позволил ему это сделать. Он перехватил руку Фирдусеева и резким рывком завернул ему за спину, и в такой позиции потащил к дивану, на который и бросил возмущенного хозяина дома.

- Так гостей не встречают, - отдышавшись, сказал Нуарб и достал из кармана пачку сигарет.

- Таких гостей надо изводить напалмом... И у меня не курят, - Фердусеев сделал попытку подняться, но был снова осажен:

- Сиди и не рыпайся, - однако пачку с сигаретами Нуарб отправил обратно в карман. - У нас к тебе есть вопросы, - он придвинул стул и уселся на него.

Видимо, мама родила Фердусеева добрым и покладистым, но дальнейшая жизнь, особенно перестройка, сильно его характер подпортили.

- Кто это - мы? Сионисты? А может, ты от Саакашвили? - на скулах пожарного заходили желваки.

- Не кипятись, Вано, - Нуарб взял примирительный тон. - Я пришел по просьбе художников, обеспокоенных пропажей из музея одного мирового шедевра...

- Тьфу, ты, зараза, так бы сразу и сказал, - облегченно махнул рукой Фердусеев. - Только не надо мне тут ля-ля насчет мирового шедевра! Ты что, парень, всерьез считаешь мазню этого Малевича шедевром мирового класса?

- А почему ты решил, что я имею в виду именно Малевича?

- Ну а кого же еще? Ты же пришел потому, что знаешь, где я работаю, знаешь о пропаже "Квадрата" и вынюхиваешь - уж не Фердусеев ли его стырил? Так? Только, ради Бога, не строй из себя Марию Магдалину...

- Святую Магдалину? Я не ослышался? - Нуарб огляделся и увидел лежащую возле телевизора книгу и не удивился - это был "Код да Винчи"... - Значит, и противопожарную безопасность опоновала эпидемия Браунинга?

- Брауна, - поправил его Фердусеев.

- Знаю, не учи... Но твой Браун в том смысле Браунинг, что слишком мелкими пульками стреляет и рассчитывает на таких лохов, как ты. Небось, тоже поверил в сказку о "Тайной вечере"?

Пожарный пожал плечами.

- Почему бы и нет. В книге очень доказательно написано про Магдалину, сидящую рядом с Христом. У них цвет одежды даже был одинаковый, а это символично... А ее рыжие волосы, а нежное лицо?

- Тоже мне аргумент! Впрочем, для нетрадиционной сексуальной ориентации Да Винчи это нормальный ход - из лиц мужиков делать женоподобные, вернее, юношеподобные физии... Это лицо не девичье, а мальчишеское, юное и нежное, к таким художник относился особенно пристрастно... Понимаешь о чем я говорю?

- А как быть с буквами "М" и "W"?

- А как быть с буквами "М" и "Ж"?

- На что ты намекаешь?

- На непреложный факт существования Грааля, под названием общественный туалет. Без святого Грааля ты перебьешься, а вот без клозета - не думаю. Помнишь, какие знаки изображены на дверях общественных туалетов? Треугольнички, один из них острым углом смотрит вверх, другой вниз. Это как знаки инь и ян, как раз то, о чем набрехал твой Браунинг.

- Но мне нравится история с Христом... Оказывается этот жиденок никакой не Бог, а просто человек, у которого была своя баба, с которой он трахался, заделал ей киндера... - Щеки Фердусеева заполыхали кумачом, его широкая грудь стала вздыматься, подобно океанской волне. - Ты только посмотри, сколько в наших СМИ, на телевидении таких Иисусов! Куда ни глянь, всюду они! И давно надо было развенчать божественность одного из них...

Нуарб хищно улыбнулся и тихо спросил:

- А "Майн камф" ты давно читал?

- Недавно, а что?

- А как ты можешь совмещать "Майн камф" с движением нацболов?

- Это нетрудно, то и другое имеет один и тот же корень - нищета народа, олигархия, режим клонов...

- Ага, раз Бога нет, значит, твори, что душе захочется. Ловко и пронырливо этот Браун навязал вам эту чертову философию... Подумать только, Магдалина - это, по его мнению, и есть Священный Грааль! А копье Судьбы, которым якобы был убит Иисус, оно что, по-твоему - тоже священное? Но если Христос, как пишет твой Браунинг не святой, а такой же, как мы с тобой, олух, то при чем тут святость копья? А знаешь ли ты, чурбак с ушами, что это копье было у Гитлера? И помогло оно ему? Таких копий тебе любой кузнец накует столько, что только держись...

- А Магдалина? - как утопающий хватается за соломинку, так Фердусеев ухватился за это имя.

- Ну это вообще не вопрос. Маэстро мне говорил... Впрочем, дело не в этом. Если Магдалина была простой бабенкой, слабой на передок, как это пытается доказать твой Браунинг, то зачем ей посвящать столько книг? Чепуха, всю эту лажу написал пьяный Дэн. Только по пьяни можно придумать такую ахинею! К тому же, кое что стибрив у Майкла Бейджента и Ричарда Ли, которые намного раньше сочинили книжицу "Священная кровь и Святой Грааль". Тебе о чем-нибудь говорит слово "плагиат"?

- Да, но люди зачитываются...

- Такие, как ты, безмозглые идиоты! Для них и Донцова с Незнанским чуть ли не пророки. Но я к тебе не затем пришел, чтобы вести пустые разговоры. Теперь о Боге... - Нуарб снова вытащил пачку и закурил. - Мне тоже не нравятся жирные взяточники гаишники, но без них нельзя - все дороги покроет кровавая каша. А потому и Бог нужен, даже если он, как ты выражаешься, жиденок. Но ведь и ты можешь стать не хуже любого жиденка, если превосходно будешь пиликать на скрипке, если станешь чемпионом мира по шахматам или откроешь теорию относительности. Впрочем, не надо, она уже открыта, и ты можешь сейчас сравнить и соотнести свою скорбную особу с любым еврейчиком, которому ты не годишься даже на подстилку в коридоре... Ладно, кончаем базар, говори, где "Квадрат"?

- Твой "Квадрат" тоже из этой же жидовской оперы! Это дерьмо намалевал какой-то вонючий польский еврей, а потом вся еврейская рать его восхвалила, вознесла до небес, чтобы людям затуманить мозги, ибо людей с затуманенными мозгами можно вести куда угодно. Хоть на убой, хоть в пивную... Нет у меня "Квадрата", но если бы он попал ко мне в руки, будь спок, я бы ему нашел подходящее место!

- Интересно послушать...

- Я бы из него сделал небольшой транспарантик, на котором написал бы всего три слова...

- ?

- Меч создал справедливость! Этим все сказано.

- И куда бы ты с этим транспарантиком направился?

- Это неважно, это уже другая песня о месте, на котором встречу отменить нельзя. Что же касается картины... Знаешь, парень, хоть ты меня в наглую берешь за гланды, ты мне чем-то нравишься. - Фердусеев вышел на кухню и вернулся с бутылкой водки, рюмками и тарелочкой с бутербродами.

Поставив все на стол, сказал:

- Это как ничто другое сближает. Подсаживайся, корешок, и быть может, я что-то вспомню по твоему предмету.

Нуарб, не раздумывая, пододвинул стул к столу и сказал:

- Чтобы, Вано, тебе легче было вспоминать, облегчу твою душу...

- Нет, сначала давай остаканимся, - Фердусеев до краев наполнил рюмки и предложил тост.

- Давай дернем за нас с вами и за хуй с ними. Кстати, это мой любимый тост...

- Прекрасно! Да здравствует все то, благодаря чему мы, несмотря ни на что...

Чокнулись.

Когда водка попала по назначению, Нуарб отломил кусочек хлеба, но в рот не взял, стал его мять пальцами - давняя привычка, умеряющая нервозность.

- Так вот, Вано... Кстати, можешь звать меня как угодно, не обижусь... Но что я тебе скажу: я тоже не поклонник этого квадратного дерьма, но есть люди, которые любят от слов сейчас же переходить к делу. Понимаешь? Вот ты им пообещай вечную жизнь взамен "Квадрата", и они не согласятся... Понимаешь, принцип для них дороже жизни.

- Обожаю фанатиков, только они спасут этот мир!

- Да, эти люди фанатики, чистоплюи, впрочем, такие же как мы с тобой... И будь уверен, если Малевич попадет к ним в руки, мало не покажется. Или ножницы или плавильная печь "Квадрату" обеспечена. Теперь ты будешь спокоен за его судьбу?

Фердусеев доедал бутерброды и уже без тостов пил водку. Расслабился. Его широкая грудь, охваченная полосатым тельником, вдохновенно вздымалась, словно ее распирало огромное внутреннее давление.

- А зачем кому-то его отдавать, если мы сами можем предать его аутодафе? Поверь мне, опытному огнеборцу, что сделаю это я вполне грамотно, на высоком профессиональном уровне.

- Верю, но это не подходит. Те люди, которые за ним охотятся, хотят все сделать интеллигентно, красиво, с церемонией, торжественно и публично. Чтобы процесс казни превратить в Символ Исчезновения. Понял?

- Не совсем. Когда я после первой рюмки закусываю, я тупею. Повтори, что эти люди намерены сотворить с "Квадратом"? Если, конечно, он попадет в их жадные руки, - на лице Фердусеева появилась довольная ухмылка.

- По-моему, мы напрасно тратим время, - строго сказал Нуарб.

- А куда спешить?! за нами и впереди нас вечность. Давай еще по одной хлопнем, и ты мне напомнишь, о чем я тебе хотел рассказать... Стоп! - Фердусеев поднялся со стула и валко направился к "Ригонде". Сменил умолкшую пластинку и вернулся к столу. До слуха Нуарба долетели никогда им не слышаные слова: "Я куплю золотую кровать, изумрудом украшу светлицу..."

- Хорошая, про любовь песня, но давай, Вано, к делу и... - Но не успел Нуарб закончить фразу, как густоволосая голова хозяина дома упала на стол, и в комнате раздался богатырский храп. Нуарб толкнул Фердусеева в плечо, но тот, едва не упав со стула, в сознание не пришел. Стол от его храпа содрогался, а рюмочки на нем отплясывали гопак.

- Пьяная скотина, - Нуарб растер недокуренную сигарету в блюдце, в котором лежал надкушенный бутерброд, и, под песню "Протопи ты мне баньку по-черному", вышел из квартиры.

Выйдя из вонючего подъезда, он вытащил из кармана блокнотик и нашел в нем адрес сантехника. Повезло - жил тот недалеко от Орехово-Борисова - у станции метро "Каширская". Однако планы Нуарба были вероломно нарушены. Когда он подходил к остановке такси, к нему, одновременно с двух сторон, подвалили двое в штатском и, взяв под руки, тихо сказали: "Идите спокойно и не вздумайте оказывать сопротивление". В бок уперлось что-то твердое, и он понял, что попал в жесткий переплет. А тут и машина подкатила - темно-синий "Мерседес", в которую его и упаковали серьезные незнакомцы. С сиденья рядом с водителем к нему повернулся седовласый тип, и почти дружелюбно улыбнулся:

- Ну, наконец-то, мы с тобой, Нуарб, встретились! Я полковник ФСБ Мазуров. Прокатишься с нами на Лубянку, где мы немного побеседуем. Оружие имеешь?

Пока шла презентация, те, что сели в машину по обеим сторонам пленника, успели надеть на него наручники и вытащить из-под куртки "браунинг".

- Разоружен, значит неопасен, - со смешком в голосе сказал один из них и передал пистолет Мазурову.

Как ни странно, от этих слов на душе Нуарба полегчало: значит, все обойдется без формальностей, понятых, снятия отпечатков пальцев, что делается всегда и неукоснительно при официальном задержании. И когда непременно хотят засадить человека за решетку. "И на кой хрен я им понадобился? - ломал голову Нуарб, но, видимо, не очень усердно, ибо, в противном случае, вполне мог бы сообразить, в какую игру вляпался... - Может, меня спутали с Валерой Серебровым?" Подумал он так потому, что действительно был очень похож на курганского Валерика Сереброва, который считался в России лучшим киллером-взрывником и с которым когда-то Нуарб несколько месяцев провел во Владимирском централе. Их даже контролеры путали... Потом снова задумался: "Но полковник назвал мое имя, так что ищи другую причину, а найдёшь - сообрази как лучше вывернуться..."

Вскоре он увидел известный на весь белый свет дом, к которому и завернул "Мерседес". Еще через несколько секунд въехали в ворота. Это, наверное, самые крепкие в Москве ворота, даже крепче кремлевских, ибо сделаны из уральского пушечного чугуна. И так подогнаны к размерам арки, что комар не пролетит - глухота за ними казематная.

Прежде чем вывести из машины, ему на голову надели колпак, который шнурком затянули на шее, потом повели по лестницам вниз-вверх, пока не оказались в комнате, где с него, наконец, сняли этот чертов мешок и даже предложили сесть.

Кабинет был ярко освещен. Большой стол под зеленым сукном, на нем - хрустальная пепельница и, опять же, хрустальный графин с водой. А вдруг из этого графина когда-то наливали себе воду железный Феликс Эдмундович, потом - Николай Иванович Ежов и даже - страшно подумать - сам Лаврентий Павлович Берия! Нуарб, глядя на искрящуюся в графине воду и ощущая саднящую сухость во рту, несколько раз сделал глотательные движения, что не осталось без внимания сопровождавшего его человека.

- Что, попить захотелось? - участливо спросил провожатый и ухмыльнулся. - Ничего, потерпишь, не ты первый, не ты последний, кого здесь мучает жажда.

И хотя Нуарбу слова чекиста не понравились, он ничего не сказал, так как давно уже дал себе зарок - даже при самых развязных допросах держаться с достоинством и зря на рожон не лезть. Но долго молчать ему не пришлось: в кабинет вошел уже знакомый полковник и начал с Нуарбом разговор. И в таком духе, словно они завзятые кореша и вместе съели не один пуд соли.

- Ну что ж, Нуарб я рад нашей встрече. Много о тебе наслышан, а вот увидеться не приходилось. Сейчас нам принесут чего-нибудь перекусить, и за трапезой мы с тобой немного побеседуем. Идет?

- Как скажете... Но если не трудно, водички бы сначала...

Полковник налил из графина воды и подал стакан Нуарбу, с интересом на него поглядывая. Рука у задержанного не дрожала, и зубы о стенку стакана тоже не стучали. Выпил всю воду и почти равнодушно, даже без спасибо, вернул стакан.

Теперь уже Нуарб приглядывался к полковнику: ничего мужик - высок, подтянут, в хорошем костюме... Белоснежная сорочка, канареечного цвета шелковый галстук с золотистой поперечной заколкой... Не шибко модно, но здесь сойдет... А когда опустил взгляд на обувь, вообще поразился - такие роскошные штиблеты да на чекисте!

Полковник не соврал, вскоре вошла не очень молодая женщина с подносом, на котором были бутерброды, кофейник, две чашки с блюдцами и бумажные салфетки. "Пока всё - чин-чинарем, - сказал себе Нуарб и уже более тщательно стал вникать в ситуацию: - Если я ещё не в погребе и не на нарах, а в кабинете этого отутюженного фраера, значит не все так страшно. Видимо, предстоит какой-то торг..."

Однако разговор полковник Мазуров начал совсем о другом:

- Как ты думаешь, Нуарб, что ждет человека, задержанного с огнестрельным оружием, на хранение и ношение которого у него нет официального разрешения?

- Статьи 222 и 223 УК РФ, от года до трех лишения свободы, - без запинки отреагировал Нуарб.

- Знаешь... Прекрасно, вопрос снят. Теперь о другом... Что произошло в кафе "Солярис"? - и Мазуров назвал день, число и час инцидента со смертельным исходом.

"Значит, всё же сумели собрать осколки пивного бокала, с узорами моих пальчиков..." - эта мысль для него не стала неожиданной, а потому не смутила. И он рассказал, как всё происходило.

- Хочется надеяться, что пуль от вашего пистолета наши эксперты там не нашли.

- Этого не может быть хотя бы потому, что только после этой катавасии я и приобрел ствол.

- С какой целью? - полковник, еще не допив свой чай, вертел чашку в руках, водя указательным пальцем по ее золотистой каемке.

- В целях самозащиты. Мало ли какому придурку захочется продырявить мою шкуру, которая у меня одна.

Но это был только конец ниточки, за которую начал тянуть полковник. Ему, оказывается, были известны такие мелочи, как встреча с Сундуковым и стрельба того по Нуарбу. И вдруг вопрос, который сильно удивил:

- Зачем вы охотитесь за картиной Малевича "Черный квадрат"?

- Охота - это слишком громко сказано, - уклончиво ответил Нуарб.

- Хорошо, назови это по-своему, - Мазуров поставил чашку на блюдце и приготовился слушать ответ. А в глазах - чекистское лукавство, петельки и ловушки, в которые того и гляди залетишь.

- Так, от нечего делать спутался с пенсионерами, помешанными на... - Нуарб не находил подходящего выражения, - словом, немного сумасшедших людей, почему-то невзлюбивших эту картину. Говорят, она принесет большие беды. Чуть ли не конец света...

- А ты сам в это веришь? И, кстати, при каких обстоятельствах ты познакомился с журналистом Штольневым?

И опять Нуарбу пришлось рассказывать про редактора Финкильштейна, выставку Шемякина и о том, как к нему приезжал Штольнев, как брал у него интервью.

- Почему вы решили передать не принадлежащий вам дневник постороннему человеку? Я имею в виду записки Карла Позументова.

Опять петелька. Нуарбу это не нравилось, но, понимая, в чьих апартаментах находится, старался не вилять.

- И где ты этот дневник нашел? И читал ли ты его? - настырничал полковник.

- Мне его передал в лагере Казимир Карлович Позументов.

- С какой целью?

- Когда у него начался приступ, и нависла реальная угроза для его жизни, он отдал мне этот блокнот.

- Почему именно тебе, а не кому-то другому?

- Потому что мы были друзья, делили нары... я спал на верхних, а Казимир Карлович внизу. По возрасту и по уважению... Чего тут непонятного?

Полковник сыпал вопрос за вопросом, но, в конце концов, вернулся к Позументову.

- После той бури ты его видел живым... или мертвым?

- В том аду мало кто выжил... И если мне не изменяет память, пропало без вести человек двадцать, в том числе и Позументов... Он уже, можно сказать, одной ногой был на свободе, но на радостях не выдержало сердце... В последний раз я его видел в лагерной больничке... Сердечный приступ, после которого...

Полковник слушал и изредка кивал головой. Мол, верю, говори дальше. Но когда Нуарб кончил рассказ, Мазуров вдруг сказал:

- Ты хочешь на нас поработать? Как ты сам выразился - от нечего делать, - полковник чуть ли не весело смотрел на ошарашенного Нуарба и ждал ответа.

Пауза, кажется, длилась бесконечно. За это время Земля проделала стотысячный путь, а на аэродромах Москвы взлетело и приземлилось две дюжины самолетов. Наконец Нуарб очнулся от неожиданно свалившегося на него предложения стать стукачом. А иначе как рассматривать слова полковника насчет работы?

- Хотелось бы знать, в чем будет заключаться моя работа?

- Сначала "да" или "нет". Нужно твое принципиальное решение.

- А если я откажусь?

- Тогда будем думать, что с тобой дальше делать... Но единственное, что пока мне приходит в голову, это то, что мы тебя по статьям 222 и 223 УК отправим туда же, откуда ты недавно вышел.

- Шантажируете, полковник? Некрасиво... И вам не к лицу...

- Почему же не к лицу? - Мазуров улыбнулся и взял со стола пачку сигарет. Протянул Нуарбу. - Нам, чекистам, все к лицу, когда речь идет о безопасности страны. Так как насчет моего предложения?

В кабинет вошел рыжеватый, невысокого роста человек, и полковник все свое внимание переключил на него. Они отошли к дальнему углу стола, на который пришедший выложил какие-то бумаги и тихим голосом стал что-то полковнику пояснять. Когда говорил, выразительно взглянул на Нуарба, из чего тот понял, что речь идет о нем. Когда человек вышел, Мазуров подошел к Нуарбу и с явно наигранной строгостью сказал:

- Оказывается, в кафе "Сорялис" стреляли не только из автомата "узи", но и из пистолета системы "Браунинг"... Того самого, который мы изъяли у тебя... Мне только что принесли результаты экспертизы, которая недвусмысленно указывает, что гильзы и пули, найденные нами в "Солярисе", идентичны с нарезкой твоего ствола. Так что учти, статья может поменяться на более суровую...

- Но это же фальсификация! - теряя самообладание, выкрикнул Нуарб. - У меня тогда еще не было этого пистолета.

- Да, но это только слова, и обычно так говорят все. Хорошо, что еще не сказал, что ты нашел его на улице и нес к нам, но в это время тебя случайно остановили и так далее...

В воздухе повисло молчание. Невыносимо тягостное. Нуарбу, только вдохнувшему воздух свободы, очень не хотелось назад в тот мир, где повелевают старлеи, а по ночам слышен вой служебных собак.

- Черт с вами, говорите, что я должен сделать!

Мазуров внимательно посмотрел на задержанного и направился к сейфу. Что-то вынув из него, подошел к видеопаре и вложил в гнездо кассету.

- Сейчас ты сам поймешь, что от тебя требуется, - на экране появились штрихи, а затем очень отчетливая картинка, при виде которой Нуарб едва не упал со стула. Он увидел себя, сидящего на скамейке рядом с человеком в смокинге шоколадного цвета! И открытый кейс, который тот держал у себя на коленях, когда демонстрировал Нуарбу его содержимое!

- Неплохо сработано, - только и нашелся Нуарб. - Неужели моя скромная персона требует столь пристального внимания вашей всемогущей конторы?

Мазуров проигнорировал иронию Нуарба. Спросил:

- Для этого человека ты стараешься раздобыть Малевича? Отвечай быстро и внятно.

- Предположим...

- Где и когда ты должен с ним связаться? И вообще, кто он, как его зовут, где проживает?

Вопрос крайне удивил Нуарба: если ФСБ следила за ним, то естественно предположить, что и за человеком в смокинге тем более была установлена слежка. Однако Нуарб не задал бы себе такой вопрос, если бы знал, о чем в ту минуту думал полковник. А Мазуров мысленно проклинал группу сотрудников наружного наблюдения, которая так бездарно сплоховала. Случилось это в метро "Маяковская". Двое наружников были почти рядом, видели, как объект садился в поезд, но... Фигурант, как сквозь землю, провалился! На исправление ошибки были брошены утроенные силы, но, увы, господин в шоколадного цвета смокинге испарился.

- Этот человек просил называть его Немо... Мол, никто, и звать никак...

- О какой сумме гонорара шла речь? - спросил полковник и тут же поправился: - Можешь не отвечать, ваш разговор с господином Немо тоже записан. Скажу так, 200 тысяч евро за информацию мы тебе, конечно, не заплатим, зато ответим другим. Получишь в Москве квартиру и право на проживание. Судимость тоже будет снята. Но всё это при условии, что сотрудничать с нами будешь честно и без вывихов. Как? Согласен?

После паузы Мазуров сказал:

- Ладно, значит, действуем по умолчанию. Я сейчас дам тебе одну бумагу, на которой ты оставишь свой автограф.

Это была распечатанная на принтере стандартная расписка о сотрудничестве. Нуарб даже не стал читать, ибо почти наизусть знал ее содержание: подобные документы мало отличаются друг от друга - написаны ли они в МВД или в ФСБ. А ему не раз предлагали такое сотрудничество во всех местах, где он отбывал сроки. За отказ стать негласным осведомителем ему мелко мстили опера, но тогда это его ничуть не смущало. Но ФСБ... Это другой коленкор, тут узда крепкая и... В общем, Нуарб подмахнул документ. И тут же получил еще одну индульгенцию от Мазурова, положившего расписку в сейф.

- Червонцы можешь оставить себе. Да и игры с пенсионерами тоже можешь продолжать. Это и в наших интересах, ибо этот контингент - неплохой источник разовой информации.

И Нуарб окончательно понял, в какой хомут он просунул голову, однако, к своему удивлению, не испытывал ни волнения, ни угрызения совести. Более того, ощутил некую важность момента, что взбадривало и увлекало.

Однако на этом сюрпризы в кабинете Мазурова не закончились. Полковник позвонил и через пять минут в кабинет вошел человек в сером костюме, держа в руках большой плоский футляр из картона. Положив его на стол, вышел. Мазуров, расстегнув футляр, извлек из него раму, с которой отошел в дальний угол и, развернув ее в сторону окна, поставил на пол.

- Посмотри-ка сюда, - полковник сделал шаг в сторону. И пораженый Нуарб, увидел то, что искал всё это время. Это был "Черный квадрат" художника Малевича.

- Этого не может быть, - прошептали его побелевшие от волнения губы. Он порывисто поднялся со стула и сделал несколько шагов к картине... - Не может этого быть, - вслух повторил он, - это галлюцинация какая-то.

Присев на корточки, Нуарб тщательно осмотрел картину и особенно внимательно исследовал раму. Потом, не спросив разрешения, перевернул "Квадрат" и пристально всмотрелся в его изнанку. Не найдя там "тайных знаков", о которых ему говорил Позументов, он поставил картину на место. Поднялся с корточек. Виду не подал, лишь повторил:

- Галлюцинация какая-то...

- Да нет, - сухо сказал Мазуров, - это не галлюцинация, это наша милая реальность. Так что, Нуарб, будем работать дальше. Как насчет нашей с тобой связи? У тебя есть мобильный телефон? Нет? Это поправимо.

Мазуров взял из ящика стола трубку и протянул Нуарбу.

- Сделай сейчас звонок на мой... - и Мазуров продиктовал номер.

В кабинете наступила кратковременная тишина, которую разрядила мелодичная трель.

- Зафиксировал мой номер? Прекрасно, - полковник выключил свой сотовый. - Сейчас давай еще попьем чайку, и отправишься туда, откуда тебя взяли. - Когда будешь мне звонить, назовись... Ну, скажем, Янусом... Впрочем, это сложно. Будешь Гошей Ивановым из Химок. Слово "Химки" в разговоре обязательно. Но назовешься только после того, как в трубке услышишь слова: "очистные сооружения юго-запада". Отзовешься Ивановым, и так далее... Всё понял?

- Ивановых, как собак нерезаных, - ответил Нуарб, удивляясь простоте своей агентурной клички. - Гоша... В детстве у меня был дружок Гоша, очень любил стрелять из рогатки по воробьям.

- Ну и прекрасно, а ты будешь стрелять по стервятникам, а это круто меняет дело. Так будем чаевничать или разбегаемся?

Нуарб отказался от дальнейшего чаепития, попросив лишь стакан воды. У него по-прежнему во рту стояла саднящая глотку сухость. Полковник подал ему руку и, пожелав удачи, вызвал дежурного офицера.

Нуарба вывели из кабинета, снова надели темный колпак на голову и сопроводили во двор. Там усадили в машину, в которой пахло гуталином и шипром, чья-то заботливая рука обхватила его грудь ремнем безопасности и стянула с головы колпак. Те же двое джентльменов залезли в салон и устроились по обеим сторонам от него. На переднем сидении расположился еще один, с аккуратно, в линеечку, подстриженным затылком.

Минут через двадцать Нуарб оказался на той же остановке такси, где его захомутали орлы из ФСБ.


КНИГА ВТОРАЯ


Глава девятнадцатая


Светлов долго раздумывал, что делать с информацией о нейтрино. Конечно, он считался с мнением патриарха, который ратовал в таких делах за гласность, да и сам понимал, что, скрывая от населения "погоду на Солнце", он тем самым как бы совершает некий безнравственный поступок. Но обнародовав такое... Ведь нужно думать о последствиях, которые пока непредсказуемы. Может начаться тотальная паника, которая приведет к катастрофическим последствиям. Может обрушиться мировой рынок, и это потянет в экономическую бездну многие страны. И Россия в этом ряду не станет исключением. Но с другой стороны, если все так безнадежно, то стоит ли плакать по волосам, когда нож гильотины вот-вот опустится?

На мгновение ему стало страшно. И, разумеется, не за себя, а за людей, которые ему близки, и смерть которых даже в мыслях была для него невыносима. Он долго мерил шагами кабинет, посматривая на циферблат и маятник напольных часов, и думал о том, что если бы ему предложили в обмен на сохранение Солнца умереть какой-нибудь ужасной смертью, он, не раздумывая, пошел бы на это. Его воображение не могло смириться с тем, что может наступить момент, когда ни жертвенность, ни самые передовые технологии ничего изменить не смогут. Безнадежность. И он вспомнил, что, примерно, такое же ощущение он пережил, когда Ирина Александровна проверялась у онколога. Но тогда, слава Богу, всё закончилось благополучно.

Президент вернулся к столу и по внутренней связи вызвал помощника Тишкова.

- Лев Евгеньевич, пожалуйста, обзвоните всех членов Совета Безопасности и попросите их к пятнадцати часам прибыть в Кремль. Пригласите и академика Велихова.

Примерно, через час Тишков доложил, что все члены Совета Безопасности предупреждены и прибудут в Кремль к назначенному часу. Велихов ведет научную конференцию, но тоже обещал быть.

Президент взглянул на часы и снова связался с Тишковым, попросив его зайти.

Когда помощник вошел, Светлов заметил нездоровую отечность его щек и потому поинтересовался:

- Вы себя неважно чувствуете?

- Нет, Владимир Владимирович, все в порядке, - Тишков не стал распространяться о том, что накануне, ночью, у него был сильнейший приступ астмы.

- Тогда у меня к вам просьба... Передайте нашим связистам, чтобы они соединили меня с президентом Грейсом. Сейчас... - Светлов взглянул на часы, которые он носит на правой руке, и продолжил: - Сейчас без пятнадцати одиннадцать, так что пока не будем тревожить сон нашего американского друга, а вот в восемнадцать по Москве его можно будет побеспокоить.

При этих словах на лице Тишкова промелькнуло подобие улыбки.

- А как быть с переводчиком? - спросил помощник.

- Пусть остается на линии, я дам знать, когда понадобится его помощь.

- Владимир Владимирович, вы не забыли, что сегодня в 14 часов у вас поездка на открытие штаб-квартиры ГРУ? Звонил минобороны Ивашов, просил вам напомнить.

У Светлова едва не вырвалось: "Да пошло всё к чертям собачьим! Кому сейчас эта презентация нужна?" И хотя он эти слова вслух не произнес, но раздражение своё выразил по-другому:

- С каких это пор меня стали подозревать в забывчивости? Интересно, получается, Лев Евгеньевич, президенту страны напоминают... Что это за президент? И что это за подчиненные?

Тишков смутился.

- Да вы же знаете, Сергея Борисовича, он все хочет сделать в лучшем виде... Ведь столько лет разведчики ждали нового гнезда, и вот теперь оно появилось... Жаль, что я не могу посмотреть на это чудо...

- Почему не можете? Собирайтесь, полетим вместе.

- Не могу, как раз в тринадцать нас, помощников, собирает глава президентской администрации.

- А кто главней - президент или глава его администрации? - это было сказано уже полушутливым тоном. Что, однако, Тишковым было воспринято всерьез.

- Дело не в этом, просто сегодня моя очередь делать доклад о работе в перспективе.

На смотрины нового заведения Главного разведывательного управления Генштаба Светлов отправился в сопровождении Павла Фоменко и еще трех телохранителей. Вертолет прислал Сергей Ивашов.

Заработал двигатель, и вскоре они поднялись в воздух.

- И во сколько условных единиц нам обошлась новое гнездышко для разведчиков? - поинтересовался президент у министра обороны.

- А бить не будешь? - Ивашов умел расположить к себе собеседника, и сердиться на него было невозможно. Он обезоруживал своей шалой, мальчишеской улыбкой во весь рот.

- Если перегнул палку, выброшу без парашюта, - настроение у президента немного поправилось, он тоже улыбался.

- Вообще-то это секрет... разведка, что поделаешь... - Ивашов развел руками. - А если серьезно, солидные деньги, но сейчас вы сами оцените, стоит эта берлога девять миллиардов рублей или нет.

- Девять миллиардов? Или я ослышался? Это сколько же у. е.?

- А у нас табу на эту аббревиатуру, - схитрил Ивашов. - Но поверьте, товарищ президент, это гнездышко того стоит... Что ни говори - глаза и уши государства.

- Вот демагогии, Сережа, не надо... - Светлов прекрасно знал стоимость строительства нового объекта ГРУ, и весь этот разговор затеял только для того, чтобы отвлечься от назойливых мыслей. - "Красная капелла" имела две старенькие пишущие машинки, развалюху "Мерседес" и самодельный радиопередатчик, а сколько полезной информации передала тому же ГРУ! Не в деньгах и апартаментах дело, а в светлых мозгах, которые, к тому же, любят свое Отечество.

- Ну, тут не поспоришь... Вот сам увидишь и тогда решишь, что со мной делать.

Подошедший Фоменко попросил президента и минобороны пристегнуться ремнями безопасности, поскольку вертолет идет на посадку.

Приземлились на одной из двух вертолетных площадок на территории новой резиденции ГРУ. Встречал их начальник Генштаба Балуевский, директор Службы внешней разведки Петраков, глава МЧС Шургин и еще несколько генералов и, разумеется, сам виновник торжества начальник ГРУ генерал армии Валентин Корабельников. Между прочим, Герой России, неоднократно участвовавший в боевых операциях на Кавказе.

Светлова поразила масштабность и архитектурное решение не только самого штаба ГРУ, но и всех его подсобных, специализированных построек. Здесь было всё, что может получить разведка с помощью электронных наворотов, прекрасный бассейн, который пригоден не только для релаксирующего купания сотрудников, но и для проведения тренировок морских диверсантов. Спортивный комплекс включал боксерский ринг, борцовский зал, баскетбольный, волейбольный залы, корты... Словом, конфетка, а не спорткомплекс!

Ивашов пригласил президента в тир, где, надев наушники, они от души постреляли. Сначала из ПМ, после чего Светлову захотелось подержать в руках "Стечкин", из которого он стрелял на полигоне во время учебы в разведшколе. К его удивлению, из пятнадцати три пули легли в девятку, остальные рассеялись поблизости, но не ниже пятерки.

Когда его ввели в так называемый "Ситуационный центр", президент увидел протянувшийся по стенам ряд часов, показывающих время в основных столицах мира. В глаза также бросился такой же широкий ряд антенн-тарелок, которые круглосуточно отлавливают данные, полученные спутниками-разведчиками, коих к тому времени в космосе насчитывалось уже немало. Налицо все условия для проведения мониторинга текущих событий и выработки сценариев разрешения возможных критических ситуаций.

Все это вызывало гордость за набирающую силу Россию. Президента провели в святая святых - Командный пункт, куда поступает вся разведывательная информация. Здесь она сортируется, делится по специализациям и направляется к исполнению или для дальнейшей аналитической обработке.

"А что если сегодняшнее заседание Совета безопасности провести в "Ситуационной комнате", - подумал Светлов, и поделился этой мыслью с Ивашовым.

- Это было бы символично, - тут же согласился минобороны,- тем более тема соответствует антуражу.

А Светлов, между тем, глядя на улыбающееся лицо Ивашова, спрашивал себя: "Неужели этот умный, всё на лету схватывающий человек, не понимает, куда движется мир? Быть может, через месяц, через год все это превратится в пепел?"

Переговорили с Балуевским и Корабельниковым, и те согласились с предложением президента.

- Надо начинать помаленьку обживать эти прекрасные апартаменты, - сказал начальник Генштаба. - Он, видимо, хотел улыбнуться, но не получилось. - Вам, Владимир Владимирович, большое спасибо... Без вас всего этого не было бы...

- Это верно, - Корабельников очертил рукой пространство, - без вашей поддержки, товарищ президент, мы бы еще три года колупались. А сейчас наши ребята получили чертоги не хуже американских. А какова техническая начинка! Ей-ей, сам Господь Бог позавидовал бы.

- Ну что ж, - президент старался придерживаться стилистики собеседников, - она соответствует прекрасному содержанию. Я по-прежнему считаю нашу разведку лучшей в мире. И это справедливо. - Верховный главнокомандующий помнил, что именно ГРУ первым доложило ему о тревожном феномене нейтрино. Когда мировые нейтринные телескопы еще не били тревогу.

Светлов дал задание Фоменко, чтобы тот связался с Тишковым и предупредил его, что заседание Совета безопасности переносится в другое место. Но получился конфуз: когда Тишков спросил, по какому адресу направлять членов Совбеза, Фоменко замялся, ибо и сам не знал, где эта штаб-квартира ГРУ находится. Где-то, мол, в районе Хорошевского шоссе. Пришлось обратиться к Балуевскому, и тот послал своего адъютанта вместе с Фоменко звонить в Кремль.

Светлова проводили в зал заседаний, который по внешнему виду и отделке мог поспоритиь с лучшими театрами столицы. Потом прошли в столовую, в которой все блестело лаком и еще пахло краской. Все кухонное оборудование новенькое, с иголочки.

Появился очень вежливый молодой человек. Поздоровавшись с высокими гостями, он предложил им занимать столики. Это, пожалуй, была первая трапеза в новой резиденции ГРУ. Подали довольно разнообразную холодную закуску под самыми разными соусами. Затем принесли ароматный дымящийся борщ. Светлов, Ивашов, Балуевский и

Корабельников устроились за одним столом, и Светлов снова задумался, когда наблюдал, как Ивашов аппетитно расправляется с борщом. Тошнота подкатила к горлу президента. Он все же выпил минералки, поклевал крабовый салат с острой китайской приправой и почувствовал себя несколько увереннее.

- Сейчас бы не помешали сто граммов наркомовских... - размечтался Ивашов и рассказал анекдот: - Приходит мужик в ресторан, подзывает официанта: "Ведро водки!" - "А что изволите кушать?" - "Вот ее, родимую, и будем кушать!"

- Вот и докушались - до деревянных бушлатов! - Президент взглядом поискал Фоменко. Взглянул на часы. - Люди мрут, как мухи, от фальшивой водяры... - и опять президент поймал себя на мысли, что говорит о вещах второстепенных, которые меркнут перед... И все же продолжал: - Все твердим о национальной идее, а она под ногами валяется. Трезвость - вот она, самая насущная идея, и другой не надо!

У Балуевского зазвонил сотовый. Оказывается, стали съезжаться члены Совбеза.

- Извините, Владимир Владимирович, мне нужно отдать некоторые распоряжения. Разрешите отлучиться. - Балуевский старался выглядеть орлом, но больше походил на деда, собирающегося съездить порыбачить. Однако, все знали, что этот, не очень внешне выразительный человек помозговитей и пособранней десятков других..

Извинившись, ушел и Валентин Корабельников.

Когда Светлов остался наедине с Ивашовым, тот спросил:

- Разговор на Совбезе пойдет о проблемах Солнца?

- Да, о погоде на Солнце. Послушаем, что Велихов скажет о нейтрино.

- Чтоб оно сдохло, это нейтрино, и откуда только его черти занесли, - Ивашов от негодования аж побледнел. - Какая-то невидимая, ничтожная частица грозит всему, что существует уже миллиарды лет! Какой-то запредельный терроризм!

- Эта частица мне тоже не нравится, но как говорит наш патриарх, на все Господня воля. Кажется, и нам время идти. Так что, Сергей Борисович, пойдем в Ситуационную комнату, то бишь, в центр и обсудим проблему, которая не дает нам покоя.

- А мне наплевать, - Ивашов оглянулся, ему не хотелось, чтобы до чьих-то ушей долетели его слова. - Нет, не в том смысле, что я ничего не боюсь, просто не верю, что именно на мою долю выпадет такой редчайший шанс.

- С удовольствием к тебе, Сережа, присоединился бы... - Светлов оживился, в его глазах торжествовала надежда. - Давай поверим в лучшее. В по-настоящему светлое будущее. В то, что наш замечательный мир и наше Солнышко непоколебимы, и мы с тобой еще отпразднуем свои золотые свадьбы.

- Если, конечно, мы с моей раньше не разбежимся... Постоянно брюзжит, говорит, будто я завел любовницу... И, знаешь, в каком-то смысле она права, такая зазноба у меня действительно есть и имя у нее РА... Российская Армия.

Заседание Совбеза, впервые за время его существования, проходило не в Кремле, а в новом здании ГРУ, в глубоко подземном "Ситуационном центре", предназначенном для обсуждения наиважнейших, связанных с национальной безопасностью кризисных вопросов. И с последующим принятием мер, какой бы глобальный характер они ни носили.

Прибыли почти все постоянные члены Совбеза, за исключением министра иностранных дел Лаврова, который принимал участие в работе Генеральной Ассамблеи ООН, посвященной событиям в Иране. Из непостоянных членов Совета безопасности были только Шургин и начальник Генштаба Балуевский. Из РАН приехали академики Велихов и представитель Института космических исследований, член-корреспондент РАН Лев Пряхин.

Заседание открыл председатель Совбеза Светлов. Его первые слова были, на удивление, будничными и сам тон выступления не выказывал ни ноток тревоги, ни тем более паники.

- Сегодня мы собрались, чтобы расставить некоторые точки в проблеме, которая пока не подчиняется нашей воле. Начнем с науки... - Президент взглянул на сидящего напротив Дерюгина академика Велихова. - Евгений Павлович, что вы можете сказать нам утешительного?

Велихов наморщил свой архивыдающийся лоб и поправил перед собой лист бумаги.

- Пожалуй, одно обстоятельство дает основание говорить о положительной тенденции. Нейтринные телескопы - и наш на Байкале, и американский в Антарктиде, и Средиземноморский позавчера и вчера зафиксировали снижение уровня исходящих от Солнца нейтрино. Правда, незначительное, процента на 3-4, но все же снижение... Однако, такие колебания уже наблюдались и раньше, но по прошествии нескольких дней нарастание возвращалось.

- Каков ваш прогноз? - спросил Светлов и посмотрел на Пряхина. - Что думают специалисты по космическим исследованиям?

Пряхин впервые присутствовал на столь высоком собрании и потому был несколько смущен. Но его волнение почти прошло после первых же им сказанных слов.

- Давайте относиться к этому событию, как к аномальному явлению природы. Да, сверхмощный нейтринный поток потряс ученый мир, хотя еще в сороковых годах такое развитие событий предсказывал наш академик Федор Черенков. Мы маловато знаем о нейтрино... Быть может, это вполне закономерный выброс энергии, причину которого пока не получается понять... Я не хочу вас успокаивать, но скажу, что обживая Землю несколько тысяч лет, и не всегда делая это с достаточным к ней уважением, мы еще многого о ней не знаем. Например, жизнь биосферы Мирового океана изучена где-то в пределах двух-трех процентов. А что уж говорить о Космосе, Солнце... Трудно в это поверить, но науке известна природа лишь пяти процентов вещества, из которого состоит Вселенная. 25 процентов приходится на так называемую "темную материю", природа которой неизвестна. Остальные 70 процентов вбирают в себя таинственную, как бы возникающую из пустоты, "темную энергию". И если "темная энергия", фигурально выражаясь, расталкивает галактики, заставляя их разбегаться, то "темная материя" является своего рода тормозом.

- Но, имея столько неопределенностей, нельзя ли предположить, что в какой-то момент бомбардировка частицами нейтрино Земли может закончиться так же внезапно, как и началась? - спросил Сергей Ивашов.

- Я такую вероятность не исключаю, - Пряхин уже обрел уверенность и если бы не его побелевшие губы, ничто не уличало бы его в волнении.

- А если этого не случится? - этот неприятный для всех вопрос задал Миронов.

За Пряхина ответил Велихов.

- Все будет решать фактор времени. Теория катастроф едина и для процессов во Вселенной, и для обвала финансовых рынков. Нарастания всякого рода напряжений имеют характер неустойчивых процессов с обратной связью, в результате чего происходит качественный скачок, который можно назвать в одном случае взрывом, в другом - революцией или бунтом. Будем считать, что наше светило вдруг взбунтовалось... - Академик вытер платком покрывшийся испариной лоб и продолжал: - Космическое пространство и звезды состоят из плазмы - четвертого состояния вещества. Но по часам Вселенной это самое первое состояние вещества. 150 тысяч лет после Большого взрыва во Вселенной были только свет и плазма. Иногда мне кажется, что плазма живая. Вроде мыслящего океана в фильме "Солярис". У человека есть всего пять органов чувств. А в плазме десятки способов передать возмущение из одной точки в другую. И каждую секунду проходят миллионы информационных сообщений.

- Все это звучит величественно, но... Хотя бы приблизительно вы можете сказать, о каких сроках может идти речь? - Светлов хотел придать разговору хоть какую-то конкретику. Даже если она убийственно неприятна.

И снова заговорил Пряхин.

- Будем продолжать мониторинг. Всё будет зависеть от тенденции. Посмотрим, чем закончится нынешнее ослабление потока.

- Значит ли это, что наука пока не владеет прогнозом в полной мере? - спросил Дерюгин.

- Да, именно так. Прогноз можно делать на основании солидной статистической базы по частицам высокой энергии, которой пока у нас нет. Идет процесс, а чем он обернется, сказать никто не рискнет.

- Какая-то неопределенность... - буркнул себе под нос Миронов. И уже в полный голос спросил: - Айсберги, которые сейчас откалываются от кромки Антарктиды, и уже в огромных количествах подплывают к берегам Австралии, о чем-то говорят. Не прямое ли это указание на то, что наше Солнышко действительно разогревается?

Сергей Ивашов нетерпеливо бросил:

- Да айсберги всегда плавали по всему мировому океану! Вспомните судьбу "Титаника". То теплее, то холоднее, а по мне лучше тропическая жара, чем ледниковый период.

Миронов нудным, глуховатым голосом отреагировал:

- Но я, господа, не понимаю, о чем мы тут говорим - о научных изысканиях, которые нас не утешают, или о безопасности в случае?

- В случае, если закипит чайник? - насмешливая улыбка показалась на лице министра обороны. - Если суждено ему, - Ивашов ткнул большим пальцем воздух, - закатиться, то тут ни Шургин, ни сам Господь Бог ничего поделать не смогут! Верно я говорю, Сергей Кужугетович?

Шургин тоже не особо улыбчив, и словами дорожит, потому не сразу ответил:

- Если жить психологией последнего дня, тогда, действительно, нужно завернуться в мокрую простыню и ползти в сторону ближайшего кладбища.

- Я лично поползу в сторону Ваганьковского, ближе к Высоцкому, - сострил Сергей Ивашов.

Светлов взглядом осек его и обратился к Шургину:

- У нашего Министра обороны сегодня игривое настроение... Мы вас слушаем, Сергей Кужугетович.

- Вот я и говорю, - продолжал Шургин, - если жить с мыслью о последнем дне, тогда все по фиг, раз такое дело наплевать на все. А если это нейтрино нас только попугает? Да, температура может сильно подняться, кое-какие водоемы даже могут высохнуть, вечная мерзлота тоже поползет, превратится в болото... И когда начнут оседать и рваться газо-нефтепроводы, что же нам сидеть сложа руки и ждать, когда все взлетит к чертовой матери? Чтобы схватилась пожарами вся Сибирь?

- Молодец Шургин! Нельзя жизнь пускать на самотек, даже если завтра наступит конец света, - возбужденно заговорил Сергей Ивашов. - Когда на тонущем "Титанике" бушевала паника, его оркестр играл джаз, и ни один из музыкантов не тронулся с места, продолжая наяривать свинги. И многие благодаря такой поддержке с большим ожесточением боролись за жизнь и выжили... А мы, члены правительства, разве не тот же ансамбль, который играет свою музыку и должен это делать до конца. Чего бы с нами ни случилось!

Светлов вспомнил утешительные слова патриарха и подумал - заводить разговор о "Божественной стороне" дела или, не ссылаясь на владыку, сформулировать свою точку зрения относительно гласности? Действительно, страна не примет всеобщий молебен без какой-то строго логической и доказательной мотивации. Должен быть повод, а чтобы этот повод был, нужна широкая общественная обеспокоенность. И Светлов, внутренне соглашаясь с Шургиным и Ивашовым, осторожно начал разговор об открытии информации, касающейся "нейтринно-солнечной" темы.

- Сегодня нам необходимо решить - доводить до сведения населения ситуацию с этой космической угрозой или воздержаться? - произнес президент давно вертевшуюся у него на языке фразу.

В помещении наступила гнетущая тишина. Вопрос-то вроде бы простой да по масштабности не для каждого подъемный. Первым отозвался Миронов, большой либерал, сторонник безграничной гласности.

- Я думаю, это даже не подлежит обсуждению. Каждый гражданин вправе знать о приближении стихийного бедствия, даже если оно исходит от Солнца.

А Сергей Ивашов, подняв руку, нетерпеливо отреагировал:

- Ни в коем случае этого делать нельзя. Может произойти психологический оползень, и люди превратятся черт те во что! Может порваться вся социальная цепочка взаимоотношений.

- Красиво звучит, но что это значит? - не унимался Миронов. - Человеку в преддверии гибели важно быть хозяином своей судьбы!

- И куда он со своей судьбой сунется? - этот вопрос принадлежал Балуевскому. - Может возникнуть такая паника, которая в течение нескольких дней сметет с лица земли все признаки цивилизации.

- Все повторяется, - вздохнул Миронов. - То же самое мы говорили, когда засекречивали контакт с НЛО.

Президент не смотрел на говорящих, его взгляд был занят рассматриванием своего обручального кольца на среднем пальце. Он колебался, пока не зная, какую занять позицию. Он понимал, что та и другая сторона имеют права на подобные умозаключения. Человек, действительно, до конца должен оставаться хозяином своей судьбы. Но тут другое, тут все решать будет космическая частица, вернее, естественный физический процесс, происходящий на Солнце. Водород выгорает... Как это можно остановить?

Опять воцарилось молчание, все ждали реакции президента. И он постарался быть откровенным.

- Ситуация, когда любое целое раздираемо полярными противоположностями, называется антиномией. Да, может возникнуть паника, апатия, и случаи самоубийств тоже будут многочисленными. И я не исключаю, что после публикации такой информации, все винные магазины и базы будут разграблены в течение суток. Пожарные не будут выезжать на тушение, милиция перестанет реагировать на преступления, а преступники дикой ордой пройдутся по всем городам и весям. Людей может охватить всеобщее помешательство.

- Так и я об этом же... - негромко сказал министр обороны.

Светлов посмотрел на него и поднял руку, призывая к спокойствию.

- Но прав и Миронов, мы не можем отнять у людей пусть даже призрачной надежды на спасение. У меня был разговор с патриархом. Владыка хочет предложить всем конфессиям провести общий молебен. Во всех регионах страны. Я думаю, нужно сделать так: в какой-то смягченной форме дать публикацию об угрожающих процессах на Солнце и одновременно провести это молитвенное стояние. И каждый в отдельности человек у себя дома или в местной церкви может сделать то же: помолиться, обрести надежду, почувствовать, что он не один перед страшной стихией.

- А что же еще людям остается делать, если никто в мире не может изменить ситуацию? - вступил в разговор доселе молчавший Грызлов. - Энергетика массового слова может оказаться сильнее космического катаклизма. Так что патриарх по-своему прав. И не надо ему мешать.

Светлов прекрасно понимал, кто сидел с ним за одним столом. Люди, воспитанные на "научном атеизме", суровые прагматики, для которых такие понятия, как Бог, молитва, молебен значат не больше, чем дефолт, экономический кризис, горячие точки. Но, с другой стороны, думал президент, люди всегда знают и чувствуют грань между жизнью и смертью, когда все философии и прежние представления о бытии отступают на задний план. Неожиданным свидетельством этому стала реплика Дерюгина:

- Иногда я произношу про себя молитву "Отче наш", которой научила меня мать. Вообще-то я атеист... Но почему-то в трудные минуты вспоминаю именно эту молитву. Губы сами начинают ее выговаривать... Так было когда бандиты захватили Норд-Ост, так было и в Беслане. И, как ни странно, молитва приносила надежду и утешение.

- Я тоже не против молебна, - сказал Сергей Ивашов. - Только кто этим займется? - и он посмотрел на Дмитрия Медведева, сидевшего так тихо, словно своей незаметностью он надеялся от чего-то защититься.

- Молебном займутся соответствующие службы Московской патриархии, - продолжал Светлов. - А дело наших правоохранительных органов - обеспечить порядок при его проведении. И Минфин, конечно, должен выделить определенную сумму денег - для транспорта, организации палаточных городков и так далее... Но чтобы меня не упрекали в недемократичности, давайте проголосуем: кто за то, чтобы опубликовать информацию о проблемах Солнца, прошу поднять руки.

Президент обвел взглядом сидевших за столом людей. Поднял руку. И все, кроме Чермака, тоже подняли руки... Тот сидел насупившись, его огромный лоб покрылся бисеринками пота. Президент спросил у него:

- Михаил Ефимович, вы имеете на этот счет какое-то особое мнение?

Ответ последовал не сразу. Но то, с чего начал премьер-министр, заставило всех насторожиться.

- Я просто не верю в Апокалипсис. Я реалист, таким уж меня воспитала мама. А это пресловутое нейтрино... гибель Солнца - это, простите, заговор Сороса, чтобы сломать всю мировую экономику, посеять хаос и на этом заработать триллионы. Сразу же после нашей публикации, а кое-кто только этого и ждет, рынок свалится, все акции ничего не будут стоить, ибо ничего не будет стоить сама жизнь.

На лицо президента легла тень недовольства. Он спросил Чермака:

- Михаил Ефимович, у вас есть на этот счет какие-то убедительные аргументы?

- Нет, конечно. Просто еврейская интуиция...

- И она у вас всегда безошибочна? - лукаво спросил Ивашов.

- Какая есть, - Чермак откинулся к спинке кресла и платком вытер свой внушительный лоб и покрасневшее лицо. - Но разрешите мне остаться при своем мнении.

- А что скажете вы, Евгений Павлович? - спросил президент Велихова.

- Я не прочь согласиться с Михаилом Ефимовичем, если бы не резкие климатические изменения, говорящие скорее не о человеческом заговоре, а о серьезных космических аномалиях. У меня нет оснований не доверять наблюдениям Байкальского нейтринного телескопа. Там работают достойные и высокопрофессиональные исследователи, отдавшие науке многие годы жизни. Да и проникнуть на это режимное предприятие посторонним лицам... Не знаю, не хочу в это верить!

Дерюгин, слушая академика, вспоминал доклад полковника Мазурова, который вел расследование по факту хищения с Байкальской лаборатории секретного документа. Если туда мог попасть журналист, то где гарантия, что не было ещё какого-то чуждого контакта с руководством лаборатории? Да и не исключается, что это было вовсе не воровство, а хорошо продуманная и хорошо проплаченная организация утечки информации. "Надо будет сказать Мазурову, - думал Дерюгин,- чтобы тот еще раз повнимательнее проверил версию этого чересчур прыткого журналиста..."

Президент, словно угадав мысли Дерюгина, спросил:

- Николай Платонович, а что это была за история на телевидении, когда вашей службой была предотвращена утечка информации, похищенной на Байкальском телескопе?

- Кажется, с учетом сегодняшнего решения о снятии грифа секретности с данной информации, нам не следовало тогда вмешиваться, - как-то неуверенно проговорил Дерюгин.

- Не спешите с выводами, - прервал его президент. - Насколько я помню наш с вами разговор на эту тему, оглашение того текста действительно было опасно для общественного сознания. Но я не об этом. Помнится, вы говорили о каком-то продюсере, который особо ратовал за такую публичность.

- Мы его допросили, поводом стала хроническая неуплата налогов... Хотя его рабочий сейф буквально набит долларами... Естественно, не учтенными никакими бухгалтерскими документами.

Президент взглянул на Чермака.

- Так, может, прав Михаил Ефимович насчет руки Сороса? Можно предположить, что тот продюсер отнюдь небескорыстно пытался протолкнуть на своем канале информацию, которая наверняка вызвала бы в нашей экономике негативные последствия и подорвала бы рынок. Вам так не кажется? - настойчиво допытывался у Дерюгина президент.

- Мы думали и над этим, - Дерюгин продвинул к самому краю стола свою неизменную черную папочку. Словно искал у нее поддержки. - Даже приняли ряд оперативных мер в отношении продюсера и гендиректора телеканала.

- Ну и дела, - вдруг произнес Миронов. - Предлагаю дезавуировать наше голосование по вопросу публикации информации об нейтрино. Надо сначала во всем разобраться...

- Да, уж действительно, смехота, - съязвил министр обороны. - Какая-то получается нестыковка, полная неопределенность.

Светлову такие разговоры - поперек горла. Но он, и сам не очень-то довольный собой, распустил Совбез... Дал волю, а надо бы пожёстче...

- Ничего дезавуировать мы не будем. Публикацию отложим до тех пор, пока Николай Платонович и его служба не внесут окончательную ясность - кроется за этой интригой что-нибудь закулисное или нет.

- Не упустить бы время, - деликатно заметил Велихов. - Я все же думаю, что детекторы мировых нейтринных телескопов не ошибаются. И Сорос здесь не при чем.

- Ну что ж, проголосуем еще раз - кто за то, чтобы информацию о нейтрино попридержать до выяснения всех обстоятельств дела?

И снова воздержался Чермак.

- Михаил Ефимович, у вас опять какое-то особое мнение? - спросил Светлов.

- Да, не хочу брать на душу грех... Быть может, действительно, Сорос здесь не при чем...

- Увиливает товарищ, - со смешком сказал Сергей Ивашов. - А кому охота брать на себя ответственность за весь белый свет? Я вас, Михаил Ефимович, прекрасно понимаю... Вместе с вашей еврейской интуицией...

Светлов погрозил Ивашову пальцем и, обратился к секретарю Совета безопасности Игорю Родионову:

- Полагаю, эти необдуманные реплики нашего минобороны вы в протокол заносить не будете? Все, кроме Дерюгина, могут быть свободны.

Собрание разошлось, а президент подошел к окну и распахнул его во всю ширь.

- Адская духотища, - сказал он - думаю, нам надо выпить холодной минералки и обговорить одну тему. Сегодня предстоит разговор с Грейсом, и ты, Николай, должен мне подсказать, какие вопросы по твоей линии ему нужно бы задать.

- Да у нас один общий вопрос - терроризм. На этот раз небесный... Может, Грейсу что-нибудь известно такое, о чем мы пока не знаем. Но как вы об этом будете ему говорить? - Дерюгин пожал плечами. - Нужен ведь какой-то повод...

- Об этом не беспокойся: если перед глазами висит мишень, нужно постараться хорошенько прицелиться и нажать на спусковой крючок. Между прочим, здесь неплохой тир, можем потом сходить, немного подырявить мишени. Ивашов, чертяка, лучше меня сегодня стрелял.


Глава двадцатая


Журналист Штольнев пребывал в депрессии. Идиотская история с телевидением, беседы с полковником Мазуровым, ожидание космического катаклизма - все это не способствовало творческому подъему, нарушало нажитый годами и в чем-то достаточно комфортный образ жизни. Но одна заморочка, как правило, тянет за собой другую: в один из вечеров, когда он сидел у телевизора и смотрел футбол, а жена была на телестудии, раздался телефонный звонок, и кто-то детским голоском сказал ему такое... Сначала он не поверил своим ушам. Оглушенный вернулся в кресло, но долго усидеть не мог и отправился на кухню. К спасительному холодильнику. Извлек из него запотевшую бутылку водки, кусок колбасы и вернулся к телевизору. Сделал несколько глотков из горлышка, закусил... Затем закурил - и постепенно мир с головы опять становился на ноги. Алкоголь, конечно же, зло, но он же в пиковые моменты, когда хочется удавиться, превращается в благодетеля и единственного спасителя. И советчика. А между тем в голове, как заигранная пластинка, повторялись и повторялись только что услышанные по телефону слова: "Виктор, ты классный журналюга, мы тебя все любим, а вот твоя жена - блядь, ставит тебе рога с продюсером Горланцевым, и уже не первый год..."

И вдруг его осенило: он снова увидел, как из открытого эфэсбэшниками сейфа вываливаются женские аксессуары - трофеи амурных боев Горланцева. Уже тогда ему что-то открылось, но дальнейшие события это ощущение заретушировали. "Черт возьми, - запоздало спохватился Штольнев, - те розовые трусики с кружевной темно-оранжевой окантовкой... Я такие привез в прошлом году из Парижа... Нила тогда сразу же их примерила и... Как потом нам было хорошо, у кровати, стоя... Я был ненасытен... Во мне бушевали тестостероновые бури... Потом скучал и жаждал ее..."

Штольнев снова приложился к горлышку и отпил на два глотка больше. Он с нетерпением и с накопленной в нервах ревностью ждал возвращения жены. И дождался. Только вошла Нила не в дверь их дома, а проявилась на телеэкране. Виктор взглянул на часы... да, время ее программы... И вот тут начался для Штольнева настоящий мираж: на экране возникла заставка - огромный оранжевый диск Солнца, которое на глазах разбухало, надувалось и, наконец, приобрело вид до предела перезревшего апельсина... Затем последовал взрыв, который неплохо изобразил с помощью компьютерной графики студийный художник Генка Захаров. Заставка исчезла, и на экране вновь появилась Нила, заметно взволнованная: даже голос ее, всегда твердый и хорошо поставленный, невольно сбивался на придыхание.

Штольнев, не веря глазам своим, смотрел на жену, которая на всю многомиллионную аудиторию разносила невероятную сенсацию: "К нам в программу поступил конфиденциальный документ, вернее, докладная записка, в которой говорится... Впрочем не будем голословными, приводим полный ее текст... - И Нила начала зачитывать похищенный Штольневым черновик: "Совершенно секретно. президенту РФ В. В. Светлову. Секретарю Совета безопасности И. С. Родионову. Докладная записка. Мы, исследователи лаборатории нейтринной физики, доводим до вас следующее: за последнюю декаду июня Байкальским подводным нейтринным телескопом был зафиксирован небывалый рост потока солнечных нейтрино, что свидетельствует о каких-то чрезвычайно активных процессах, происходящих на Солнце. Более того, в течение последних трех-четырех суток интенсивность этого излучения увеличилась в десять раз и приблизилась к критическим показателям, которые сопутствуют процессам, происходящим в коллапсирующем ядре предсверхновой звезды. Повлиять на этот процесс не представляется возможным. Необходимо связаться с американскими и европейскими коллегами, работающими на нейтринных телескопах, аналогичных Байкальскому. Необходимы сверочные процедуры, однако на наш запрос западные ученые отмалчиваются, видимо, пытаясь придать полученным результатам статут конфиденциальности. Покольку без сравнительного анализа невозможны верные выводы, просим Вас на предстоящей встрече глав "Большой восьмерки" обратить внимание правительств США, Англии, Франции и Германии на то..."

Нила взяла в руки докладную, и на экране крупно появился весь ее текст, перечеркнутый жирным фломастером. Ведущая объяснила: "Это копия документа, который был направлен в адрес "Большой восьмерки", заседавшей в Санкт-Петербурге. Мы позвонили в Европейское агентство астронавтики, связались с лауреатом Нобелевской премии господином Ван дер Меером и попросили его прокомментировать данный текст. Картинка на экране сдвинулась, и появился большой монитор, на экране которого после слова "Брюссель" появился мужчина средних лет, очень похожий на французского актера Пьера Ришара. Он говорил по-английски, и поэтому до слушателей программы долетал только голос переводчика: "Я предупреждал о возможном взрыве Солнца еще шесть лет назад, но тогда надо мной посмеялся весь ученый мир... Этот документ, который, как я понял, исходит от специалистов Байкальского нейтринного телескопа, как раз и является доказательством катастрофических процессов на Солнце. Нейтрино - это посланники зарождения Вселенной, и они же посланники ее конца. Ведь не секрет, что рано или поздно весь водород на Солнце должен выгореть и превратиться в гелий, что будет означать смерть нашего светила. Оно станет новой сверхзвездой, превратится в так называемый красный гигант. Когда это может произойти?.."

Однако договорить Мееру не дали. Штольнев снова увидел на экране взволнованное лицо Нилы, которая, едва сдерживая дыхание, проговорила: "Мы вынуждены извиниться перед телезрителями за технические неполадки, которые не позволяет нам продолжить программу..."

Экран на мгновение потух, затем снова засветился, явив улыбающиеся лица кубанских животноводов...

Штольнев впал в почти бессознательное состояние. Ему казалось, что он спит, что вот-вот проснется, и все будет по-прежнему обыденно и понятно. Но нет - чувство чего-то непоправимого сжимало его сердце и, дабы не сойти с ума, он снова прибег к спасительному средству. Налил полный фужер водки, залпом выпил. Достал из барсетки сотовый телефон и набрал номер Нилы. Но когда он услышал надрывно плачущий голос жены, вся его злость улетучилась. Ему стало ее невыносимо жалко, и заплетающимся языком он начал декламировать пришедшее на ум хокку: "Тело воина в рубиновой луже. Блудницей лукавой повержен. Не той головою он думал..."

Нила перестала плакать, но продолжала тихонечко всхлипывать. Спросила: "Виктор, ты пьян?" В ответ Штольнев пропел в трубку: "Когда я пьян, а пьян всегда я..." Затем уже серьезно: "Ну, что, Нилок, будем делать? Значит, у вас произошел технический сбой... А больше ничего не произошло? Как там твой возлюбленный Горланцев?" - "Виктор, ради Бога, не надо так! - взмолилась Нила. - Я тебе все объясню! Пойми, не все так просто... Произошла мерзкая история, я тебе все расскажу..." - "Расскажешь полковнику Мазурову... Заодно поблагодаришь его за срыв эфира..." - Штольнева вконец развезло, артикуляция пошла вразнос, хотя самому ему казалось, что речь его тверда и убедительна. И уже почти совсем пьяный, он жалобно промямлил: "А ведь я тебя любил, а ты из меня сделала архара с круто завернутыми рогами...". И заблеял в трубку совсем не по-архаровски...

Глаза слипались, мешанина в голове была непреодолимой, и он, как сидел в кресле, так и заснул.

Время подходило к вечеру, солнце уже приготовилось спрятаться за горизонт, сад покрылся длинными тенями, и Штольнев вдруг подумал, что наступает сезон хризантем, которые так любит Нила.

Он не слышал, как подъехали два автомобиля, один из которых был темно-синий "Мерседес". Из него вышел элегантно одетый седовласый человек и направился к дому Штольнева. Это был Мазуров. Он постучал, но никто не ответил. Дверь оказалась незапертой, и полковник вошел в прихожую, где услышал голоса, шум, несколько одиночных выстрелов. Он достал пистолет и отжал предохранитель. Бесшумно подошел к двери, ведущей в комнаты, и осторожно приоткрыл ее. В глаза бросилась фигура мужчины, полулежащего в кресле, на его лице блуждали голубые отсветы телеэкрана. Мазуров понял, что по телевизору транслируется какой-то боевик, вошел в комнату и направился к креслу, где спал журналист. Дотронулся до его шеи и почувствовал, как напряженно бьется кровь в артерии: "Слава Богу, живой!", - и потряс Штольнева за плечо.

- Виктор, на заходе солнца спать не рекомендуется, могут присниться кошмары.

Но Штольнев все еще плавал в каком-то сюрреалистическом сновидении. Ему виделся огромный самолет, сделавший сумасшедший кульбит и устремившийся вниз. Казалось, спасенья уже не будет... Но что это - чей-то голос настойчиво пытается извлечь журналиста из кошмара сна... И вот Виктор, медленно приходя в себя, уже старается рассмотреть и узнать склонившееся над ним лицо.

Мазуров сходил на кухню и вернулся оттуда со стаканом холодной воды и смоченным полотенцем.

- Попей и охлади лоб, нам предстоит сложный разговор.

Штольнев отпил четверть стакана, но до полотенца, лежащего у него на коленях, не дотронулся.

- Я лучше закурю, - сказал он. - Не ожидал, полковник, вас увидеть здесь...

- Надеюсь, ты тоже смотрел последние новости? - спросил Мазуров.

Штольнев силился что-то вспомнить, а вспомнив, махнув рукой, произнес:

- Поверьте, я к этому маразму не имею никакого отношения.

- Я знаю. Но тебе, Виктор, придется собраться с духом и то, что я тебе сейчас скажу, воспринять с должным мужеством... Произошло ужасное событие, касающееся лично тебя.

- Ну, сейчас меня вряд ли можно еще чем-то удивить.

Полковник тоже закурил. Он явно не спешил, пытаясь подобрать наиболее нужные слова. Наконец, заговорил:

- Виктор, мужайся, твоя Нила погибла... При невыясненных обстоятельствах... - Полковник сказал правду, ибо никто в телестудии не был свидетелем момента, когда произошла трагедия. После того, как эфир был отключен, она вышла из аппаратной и пошла по длинному коридору, в торце которого алел закатом квадрат окна. Кто-то мимоходом заметил, как Нила говорила по сотовому телефону, плакала - видимо, это был тот тяжелый разговор с Штольневым. Потом кто-то услышал звон разбитого стекла. Она упала на козырек второго этажа, покрытый толем и потому похожий на черный квадрат.

Штольнев не реагировал. Казалось, он впал в прострацию, из которой никогда уже не выйдет. Было заметно, как сузились его плечи, как руки суетливо ищут опору, как из сведенного судорогой рта пытаются вылететь нечленораздельные звуки...

- Не может этого быть... Она бы сама... никогда... Это всё - враньё! - Штольнев, сорвав с колен мокрое полотенце, уткнулся в него и заплакал навзрыд.

Мазуров смотрел на его страдания и думал о том, как люди сами себе создают проблемы, которые не имеют решения. Положив руку на плечо журналиста, он как можно мягче сказал:

- Крепись, сынок, в жизни всякое случается... - Он огляделся и глазами Штольнева увидел опустевший дом с его тщательно подобранной мебелью и еще не зажженной хрустальной люстрой. За окнами уже смеркалось. - Тебе сейчас одному нельзя быть, поэтому я оставлю здесь своего парня, - полковник, вынув трубку из пиджака, позвонил во вторую машину, где находилось трое его оперативников. Назвал кого-то Сашей и приказал явиться в дом.

- Не надо, я сам справлюсь, - Штольнев приходил в себя и уже поднялся с кресла. - Уходите, полковник, в том, что произошло с ней, есть и ваша вина... Ненавижу... всех ненавижу... Но сильнее всего ненавижу себя...

Полковник вспомнил когда-то прочитанное: "Судьба лепит и мнет, как ей заблагорассудится..." "И меня это тоже касается", - подумал он.

Вошедший в комнату сотрудник, молча остановился у порога и ждал указаний. Но Мазуров, не обращая на него внимания, думал о своем. Ему важно было закончить разговор с журналистом, который бросил в его адрес жесткое обвинение.

- Мы почему-то забываем, что абсолютная свобода иногда опаснее самого страшного яда. Она открывает все нравственные шлюзы, - в голосе полковника слышались нотки гнева. - Похитив документ из Байкальской лаборатории, ты хотел реализоваться как охотник за сенсацией. А это серьезно и за это надо платить. Телепрограмма, которую ведет... вернее, вела твоя жена, тоже имела свой расчет, когда попыталась результаты твоего безнравственного поступка сделать достоянием мировой общественности.

- Я не хочу этого слушать, - Штольнев сухими губами пытался удержать сигарету. - От свободы еще никто не умер, а вот без нее...

- Согласен, от еды тоже никто не помирает, умирают от переедания. Ладно, пока мы с тобой тут рассусоливаем общеморальные темы, мир погружается в осознание того, что с ним может произойти. Сиди здесь и не пытайся улизнуть, - уже безапелляционным тоном заявил Мазуров и шагнул в сторону дверей. - А ты, Александр, - обратился он к своему сотруднику, - смотри за ним в оба. Можете поиграть в шахматы или в подкидного, а завтра мы продолжим разговор.

Разумеется, полковник не мог сказать Штольневу, что по приказу Дерюгина, журналист находится в оперативной разработке - надлежало выяснить, как и почему именно к нему попал тот злосчастный черновик? И не действовал ли он под чьим-то посторонним влиянием? И только что состоявшееся телевизионное обнародование черновика сути вопроса не меняло.

Может быть, Мазуров еще что-нибудь сказал бы Штольневу, если бы не телефонный звонок, разнесшийся тревожной трелью по просторным помещениям дома. Звонил редактор Финкильштейн. Он еще не знал о постигшей коллегу утрате. Он только сказал: "От тебя, Виктор, я такого вывиха не ожидал. Прости, но нам придется расстаться..."

Штольнев, не найдя ответных слов, не проронив ни звука, отключил телефон. А когда машины уже отъехали от дома, и когда оперативник Саша устроился в предложенном Штольневым кресле, на экране телевизора появился портрет Нилы в траурной рамке. Вечерние Новости сообщили о трагической кончине известной ведущей популярных телепрограмм Штольневой. Виктор смотрел, слушал, и по щекам его слабым потоком лились ручейки слез. Он их не смахивал, лишь кончиком языка подхватывал обильные капли, глотал, ощущая их соленую горечь. Жизнь превращалась в ад.

Час, может, полтора он застыло вжимался в кресло. Затем поднялся и хотел, было, выйти из комнаты, но охранник его остановил.

- Мне надо принять душ, - сказал он оперативнику и направился к двери. В прихожей, скинув с плеч пиджак, повесил его на вешалку. Затем вышел на кухню, выпил стакан воды, и, когда убедился, что охранника рядом с ним нет, выдвинул ящик кухонного стола и взял оттуда нож, которым Нила обычно нарезала овощи. Положил его в карман и через прихожую, направился в ванную комнату.

Оставшийся в комнате фээсбэшник слышал, как шумит вода, наполнявшая ванну, и под этот шумовой рефрен он думал о Штольневе, незнакомом, но, в общем, симпатичном парне, которому судьба только что отвесила серьезную оплеуху. "Душ в таких делах не поможет, - сказал себе оперативник, - и водка не поможет, а времени, возможно, уже не осталось ни для него, ни для меня... И вообще, лучше бы всего этого не знать, - он имел в виду сообщение о нейтрино. - Но что-то долго льется вода, за это время можно наполнить железнодорожную цистерну", - он взглянул на часы, прошло сорок минут.

Охранник подошел к двери ванной комнаты и прислушался. Нет, кроме шума воды, ничего больше не слышно. Он взялся за ручку и потянул дверь на себя, но она была заперта изнутри. Осторожно постучал, но ответа не последовало. В растерянности парень не придумал ничего лучшего, как связаться по сотовому с полковником Мазуровым.

- Сейчас буду, - бросил тот, - но ты попытайся достучаться, может, он в ванне заснул.

Мазуров прибыл довольно быстро, в дом вошел вместе с двумя сотрудниками своего отдела. И тоже подергал за ручку, постучал в дверь, однако отклика не получил.

- Вот что, Сашок, нужны понятые, - сказал он оперативнику и стал закуривать.

Конечно, они могли бы и сами взломать дверь, но неизвестно, что их там ждало. Если там смерть, то впоследствии пресса может растрезвонить, что ФСБ устранила чем-то не угодившего ей журналиста. Намекает же она сейчас причастность спецслужб к гибели Политковской, к которой, действительно, никто в силовых структурах России симпатий не испытывал.

- Да тут поблизости нет ни одной живой души, - сказал оперативник.

- Тогда выйди на шоссе, останови первую машину и гони сюда, - Мазуров спешил, не исключая, что для журналиста эта задержка может стоить жизни. - Пока ты ходишь, я вызову "неотложку" и свяжусь с ближайшим отделом милиции.

Однако все оказалось проще, чем предполагал оперативник Саша. Выйдя из ворот, он увидел подъезжающий со стороны шоссе мотоцикл и встал на его пути, подняв руку с зажатым в ней удостоверением. Это была молодая пара, которая без препирательств согласилась пройти в дом, где ее проинструктировал Мазуров.

- От вас, молодые люди, ничего не требуется... - наставлял полковник. - Только быть наблюдателями... Сейчас подъедет милиция и мы приступим...

Между тем из-под двери ванной комнаты уже лилась вода. И по ее цвету Мазуров понял, что по ту сторону двери случилось несчастье.

Милиция не заставила себя долго ждать - прибыла целая оперативно-следственная группа во главе с майором Ситником. Когда офицеры представились друг другу, Мазуров вышел с майором в комнаты и в двух словах обрисовал ситуацию.

- Не исключаете попытку самоубийства? - спросил майор.

- Не исключаю, парень только что получил известие о смерти жены. И вообще тут много всего непростого.

Подъехала и "скорая".

Дверь в ванную взломали в два счета. То, что они увидели, было и ужасной и, вместе с тем, очень будничной картинкой. Штольнев, до пояса раздетый, лежал в розовой, в виде морской раковины, джакузи. Вытекшая из разрезанного живота кровь уже превратила воду в свекольный рассол. В глаза бросались два разреза: горизонтальный - от левого бока к правому, и вертикальный - от диафрагмы до пупка. Это был наиболее жесткий вид харакири, к которому прибегали воины, испившие горчайшую чашу унижения. Были видны плавающие по поверхности воды кишки, свидетельствующие что совершенное журналистом харакири было "чистым", без единого шанса на выживание.

Мазуров, повидавший на своем веку всякого, отвел взгляд и принялся закуривать. Девушка, понятая, при виде мертвого человека, вскрикнула и отпрянула к дверям. Парень тоже занервничал и отвернулся.

Врач неотложки констатировал смерть. После него Штольневым занялся медэксперт, и майор Ситник попросил всех покинуть ванную комнату, пол и стены которой были выложены голландскими живописными изразцами, а под потолком сверкала и искрилась огромная, из цветного венецианского стекла, люстра, напоминающая по форме парусник с наполненными ветром лиловыми парусами...


Глава двадцать первая


В тот же день на Лубянку были доставлены гендиректор телекомпании Рост и продюсер Горланцев, который, однако, без адвоката отвечать на вопросы следствия наотрез отказался. Вел он себя грубо, сквернословил, и заместитель Мазурова подполковник Трифонов приказал отправить его на нары. У ФСБ было 72 часа, чтобы предъявить задержанному обвинение или, извинившись, отпустить на все четыре. Гендиректора Роста, после разговора "без протокола", освободили, взяв с него подписку о невыезде из Москвы.

Сам Мазуров в это время давал объяснения Директору ФСБ Николаю Дерюгину. Разговор не был особенно взыскательным. Дерюгин по природе своей не умел давать настоящий разгон своим сотрудникам, пытаясь понять, что заставило того или иного из них поступить так, а не иначе. При встрече он только сказал:

- Как же так, Костя? Я не верил своим ушам, когда эти "Актуальные вести" сливали секретную информацию государственной важности. В чем дело? Ты же проводил работу и заверил меня, что инцидент исчерпан, и что даже возбуждено уголовное дело против этого... - Дерюгин запнулся, пытаясь вспомнить фамилию продюсера. Помог Мазуров.

- Горланцев. Он сейчас у нас. Допросим. Я уверен, что это его рук дело.

- Но, если я не ошибаюсь, тот байкальский черновик, который они готовились еще раньше огласить по телевизору, ты изъял...

- Да, с помощью виновника заварухи... Журналиста Штольнева.

- Так откуда взялся второй вариант?

- Пока ответить не могу, нужна экспертиза, но, вероятнее всего, была использована копия того документа. Вообще, Николай Платонович, тут целый клубок происшествий: сопродюсер и она же - ведущая программы "Актуальные вести" Нила Штольнева, после эфира, о котором мы говорим, выбросилась из окна двенадцатого этажа.

- Сама или ей помогли? - Дерюгин внимательно посмотрел на Мазурова.

- Это нам еще предстоит выяснить, но первый опрос на студии кое-какие ниточки обозначил. Будем разматывать. И что самое чудовищное, в тот же день, узнав о смерти жены, покончил собой Виктор Штольнев.

- Тот, который выкрал докладную записку?

- Да, тот самый злополучный черновик, детали похищения которого нам предстояло выяснить, но сейчас, к сожалению, у него уже ничего не спросишь.

- И ты, Костя, считаешь эту цепь событий простым стечением обстоятельств?

- Если верить Ларошфуко, миром правит судьба и прихоть.

- А может, прав Цезарь: каждый - кузнец своей судьбы? Что ты намерен предпринять?

- В первую очередь спущусь в подвал и допрошу задержанного продюсера. У нас найдется, о чем его спросить.

- Ты имеешь в виду выдачу государственного секрета? Боюсь, адвокаты это обвинение разнесут по кочкам.

- Это будет им нелегко сделать, на бумаге стоял гриф "Совершенно секретно", а исходила она не из частной лавочки, а из государственного режимного учреждения. Но дело даже не в этом, у меня для Горланцева есть в запасе и другие петельки. Неуплата налогов, например...

- А кто он по образованию?

- Бывший лохотронщик, за что отсидел два года, а до этого пять лет - за изнасилование школьницы.

- На чем сделал деньги? Ведь само слово "продюсер" предполагает, что человек он не бедный. Ладно, разбирайся, но противно, когда уголовники полощут людям мозги, подменяют понятия и принципы.

- Ну, этим сейчас никого не удивишь, это российская действительность, имеющая глубокие корни. У нас скорее пожалеют матерого уголовника, убийцу, чем инвалида войны. Мы неоправданно сердобольные...

Дерюгин встал из-за стола и стал мерить шагами кабинет.

- Мне завтра к президенту, что ему сказать, как будем оправдываться?

Мазуров такого вопроса от своего шефа не ожидал. Обычно директор сдержан и все нюансы, связанные со службой, решает сам. Но раз спрашивают, надо отвечать. Однако так, чтобы этот ответ не походил на умничанье, что всегда унижает спрашивающего совета.

- Я думаю, Светлов, как профессионал, поймет наши затруднения, и не станет устраивать разнос. Правда, он может спросить, почему мы не предприняли превентивные меры и не оборудовали студию прослушивающей аппаратурой?

Дерюгин сделал удивленные глаза и перебил полковника:

- Как не оборудовали? Ты же сам там был и, насколько помнится, докладывал мне, что все схвачено!

- Да все было сделано как надо, но, видимо, лохотронщик оказался не глупее нас. Наши технари, прослеживающие разговор внутри студии, на несколько минут потеряли звук, но отнесли это к случайному срыву. Как потом выяснилось, произошло это за пять минут до выхода в эфир этой злополучной информации. Но и пяти минут им вполне хватило, чтобы отдать команды операторам, техническим работникам и так далее.

- Значит, все разговоры, которые вы записывали, велись там не под нашим контролем? Нам вешали на уши лапшу? И что, профессионал Светлов должен эту нашу глупость принять?

- Я не снимаю с себя ответственности и готов понести наказание, - Мазуров слегка побледнел. - Но надо учитывать, что телевидение это такая специфика, в которой даже специалисту трудно до конца разобраться. Одних проводов там сотни километров, я уж не говорю о разных блоках и разъемах.

Дерюгин подошел к сейфу и взял из него черную папочку.

- Не унижай, Костя, себя оправданиями, иди к продюсеру и постарайся, чтобы на этот раз он не оказался хитрее нас с тобой.

- А вот этого я не обещаю, - Мазуров попытался улыбнуться, но улыбка получилась кислая. - Зверь, загнанный в угол, намного изворотливее и хитрее охотника.

- Я этого не слышал, а ты мне этого не говорил. - Дерюгин открыл дверь и пропустил вперед полковника. Мазуров вышел в коридор, а директор, сказав "обожди меня, я сейчас!", задержался, чтобы дать какие-то указания секретарю.

Выйдя из приемной, Дерюгин взял Мазурова под руку и тихо спросил:

- Скажи, после этого сообщения... ну относительно нейтрино и прочего, у тебя руки не опустились?

- Ты хочешь узнать, как у меня с поджилками? Скажу честно, пожить еще хочется, но мое нутро отнеслось к этому как-то индифферентно... Или я себя эмоционально засушил, или работа сделала меня таким циником, - Мазуров пожал плечами. - Не испытываю страха, хотя умом понимаю, какой неожиданный кульбит может совершить мать-природа.

- Я думал, это только со мной, - Дерюгин потряс папкой. - Наверное, мы с тобой на службе так заматерели, что потеряли какие-то тонкие ощущения жизни... Словом, профессиональные мужланы... - И неожиданный вопрос: - А как с кодом Позументова?

- Как ни странно, но пока наши шифровщики ключа к нему не подобрали. Может, какая-то абракадабра, хотя похоже на организованную криптографическую картинку.

- Все, конечно, возможно, но, я думаю не зря ЧК, НКВД, а потом МГБ охотились за этим дневником.

Они подошли к лифту. Дерюгин, доехав до первого этажа, вышел, а Мазуров поехал дальше - в подвалы Лубянки, где в одной из КПЗ сидел продюсер Горланцев.

Прежде чем войти в камеру, Мазуров заглянул в глазок, затем спросил у сопровождавшего его прапорщика, как ведет себя задержанный.

- Сначала орал, как сумасшедший, грохал ногами в дверь, но я не реагировал.

- И правильно делал. Смотри-ка, а сейчас лежит, как на пляже, не хватает лишь пальмы и моря! Я жду в следственной комнате, через пять минут можешь его туда доставить.

- Есть, товарищ полковник! В наручниках или так?

- Без... И, пожалуйста, попробуй быть с ним повежливее.

- Важная птица? - Прапорщик тоже, подняв металлическую заслонку, заглянул в дверной глазок.

- Скорее - петух в павлиньих перьях, с такими надо быть поласковее, - Мазуров направился в следственную комнату, которая находилась чуть наискосок от камеры, где томился Горланцев.

К удивлению Мазурова, доставленный вскоре Горланцев, вежливо поздоровался, и стоял, дисциплинированно держа руки за спиной, до тех пор, пока полковник не сказал:

- Садитесь, Горланцев, поговорим как мужчина с мужчиной.

- Я не против, только я здесь не вижу еще одного лица.

Полковник сделал вид, будто не понимает, что имеет в виду арестованный, а потому, изображая на лице вопросительное выражение, молча глядел на Горланцева.

- Без адвоката разговора не будет, - сказал продюсер.

- Звучит весомо, но безосновательно. По закону мы можем держать вас здесь 72 часа, обходясь без присутствия адвокатов.

- Значит, будем ждать, когда эти 72 часа закончатся, - небритая щека Горланцева подернулась усмешкой. - Мне спешить некуда, сейф вы опечатали, канал почти прикрыли, так что я вольный орел.

Неизвестно чем бы закончился дальнейший разговор, если бы не вибрация, которую почувствовал Мазуров у правого бедра. Он вытащил из кармана сотовый и приложил его к уху. Плотно приложил, чтобы, не дай Бог, сидящий напротив Горланцев не подслушал его разговор со звонившим майором Боголюбовым, который осуществлял оперативную разработку Горланцева. И полковник был немало удивлен, когда услышал: "Товарищ полковник, тут какой-то аноним подкинул нам аудиокассету, на которой в отличном звучании записан разговор Горланцева с Нилой Штольневой. Очень любопытная беседа!"

Мазуров ощутил облегчение, ибо прекрасно понимал, что конструктивного допроса сегодня все равно не получится. Поблагодарив за сообщение, он выключил мобильник, и, нажав на сигнальную кнопку, поднялся из-за намертво привинченного к полу стола.

- Хорошо, Горланцев, упрямьтесь, - сказал Мазуров, - у меня тоже времени предостаточно, но заверяю вас, что проволочка вам будет стоить дорого.

В комнату вошел прапорщик. В его глазах удивление: чего, мол, так быстро?

Уходя, с заложенными за спину руками, Горланцев бросил в сторону полковника:

- Если хотите откровенного разговора, прихватите в следующий раз с собой атлантической селедки, с тонко нарезанными колечками репчатого лука и горячей картошечкой, посыпанной укропом. И "мерзавчик", конечно...

Мазуров от такой просьбы опешил, у него словно отнялся язык, но про себя сказал: "Будет тебе, прохвост, и селедочка, и лучок с картошечкой, и "мерзавчик" водочки..."

Поднявшись к себе, он вызвал Боголюбова. Тот явился почти мгновенно, ибо их кабинеты находились рядом. Майор положил кассету на край стола, а сам, отступив на два шага назад, замер по стойке смирно. Мазуров взял кассету в руки и начал ее рассматривать. Цифра "90" подсказала ему, что на магнитной пленке записан достаточно длинный разговор, что означало, новый и возможно неожиданный поворот в деле, которое проходило под агентурным названием "Финита ла комедиа"...

- Как это попало к вам?

- Какой-то пацаненок передал нашему дежурному пачку из-под сигарет, в которой находилась эта кассета.

- А что с мальчишкой?

- Дал дёру. Скорее всего, его кто-то за мороженое попросил это сделать...

- Почему вы так думаете?

- Потому что у него в руках было эскимо на палочке.

- Весьма тонкое наблюдение, - в голосе Мазурова звучала ирония. - Пожалуйста, принесите мне какой-нибудь кассетник, посмотрим, о чем здесь говорят... А потом отдадите запись на распечатку, и сделайте это как можно быстрее.

- Есть!

Скоро майор вернулся с портативным диктофоном в руках. Мазуров вложил кассету в гнездо и, немного волнуясь, приготовился слушать. Сейчас он походил на охотника, который в чащобе услышал тяжелое хлопанье глухариных крыльев.


Глава двадцать вторая


Позвонивший из онкологического Центра лечащий врач жены Финкильштейна, попросил его приехать в больницу, сославшись на "любопытные обстоятельства", которые могут быть интересны его журналу. И добавил, что, пожалуй, еще больше они будут интересны ему самому. Финкильштейн, заинтригованный таким посулом, немедленно собрался и отправился пешком к метро.

Он шел по Арбату и удивлялся: ничего в мире не менялось, те же толпы людей, тот же рой машин, те же нищие в переходах, те же газетчики с цветочниками и то же безоблачное небо.

Редактору было жарко, томило сердце, и он зашел в тень, под козырек метро. Купив букетик фиалок и газету, он спустился вниз и сразу же почувствовал себя лучше, хотя на душе всё ещё было прескверно. Финкильштейн, узнав о смерти Штольнева, сильно себя корил за слова, сказанные своему теперь уже покойному другу. "Какого черта, соваться в чужие дела, если в своих разобраться не можешь?" - спрашивал он себя и не находил ответа.

Добравшись до Кольцевой, он сделал пересадку на Каширскую линию. Чтобы отвлечься от тягостных дум, развернул газету, и первое, что бросилось в глаза, был крупно набранный заголовок: "Загадочная смерть журналистской четы" и подзаголовок: "След тянется в лабиринты Лубянки"... "Какая ерунда", - Финкильштейн заскользил глазами по заметке, и чем дальше углублялся, тем большее раздражение охватывало его. Оказывается, Виктор Штольнев, как утверждала газета, используя служебное положение, выкрал из научной лаборатории секретный документ с целью продажи его одной зарубежной информационной компании, специализирующейся на бизнес-катастрофах. С помощью СМИ эта компания распространяла слухи, влияющие на экономическую политику того или иного региона мира, после чего менялись курсы валют и цены на углеводороды. И газета называла сумму сделки - сто тысяч евро. Но столь предосудительный бизнес, говорилось далее в заметке, Штольнев проделывал вместе с женой, которая, работая на телеканале и используя свое служебное положение, выдала в эфир содержимое украденного документа, за что супруги получили крупную сумму денег. И что-де информация о грозящей Солнцу катастрофе, должна была вызвать в России кризис интересов, касающихся, в основном, крупных инвесторов. И вполне закономерно, что месть со стороны российских спецслужб не заставила себя долго ждать.

Газета прозрачно намекала на то, какая именно сила расправилась с журналистской четой. При этом упоминалось имя продюсера Горланцева, который в настоящее время находится в подвалах Лубянки, а вся его вина заключается только в том, что он пытался заступиться за Штольневых. "Какая ерунда, - размышлял редактор, - значит, получается, что я и есть та самая зарубежная компания, ибо по моему распоряжению Виктор ездил на Байкал, где и добыл эту эксклюзивную информацию... Но как-то странно, что о сути проблемы в заметке не сказано ни слова..."

Однако жизнь непредсказуема, в чем лишний раз убедился Финкильштейн, когда поднялся в отделение, где лежала его жена, приговоренная диагнозом к раку груди четвертой степени. Каково же было его удивление, когда он увидел ее в коридоре, стоявшей у окна. И самым поразительным было то, что она улыбалась! Даже подкрасила губы... С лица исчез серо-бледный налет, какой бывает у тяжелобольных людей...

Он подошел, протянул букетик фиалок, поцеловал в щеку, продолжая внимательно вглядываться в родные черты.

Женщина улыбалась, и не было в той улыбке натянутости, какая бывает, когда человек, не желая расстраивать близких, старается вести себя так, как ведут себя здоровые люди.

- Здравствуй, милый, хорошо, что ты пришел... - Она прижала цветы к груди. - Я уже забыла, как пахнут фиалки.

- Мне звонил твой лечащий врач и попросил приехать... Что-нибудь случилось? - он, волнуясь, ожидал ответа.

- Да, случилось!.. И ты не поверишь!.. Никто не верит... Но ты можешь сам убедиться... Помнишь какие лимфоузлы были у меня в подмышках? А сейчас попробуй... - Анастасия взяла руку мужа и просунула ее себе под халат.

Действительно, никаких лимфоузлов у нее больше не было, он ощутил только колкость отрастающих волосков.

- И чем объясняют это чудо?

Ее глаза так сияли, что он даже подумал, что у жены что-то не в порядке с психикой.

Вдруг Финкильштейн увидел, как из палаты вышла женщина, болевшая раком щитовидной железы. Во время его предыдущих визитов она недвижно лежала на кровати. Все "ходячие" воспринимали ее как самую тяжелобольную. И вот сейчас на его глазах происходило настоящее чудо: безнадежно больная женщина самостоятельно шла по коридору навстречу своей дочери, одной из самых известных актрис Малого театра, и тоже улыбалась. Женщины расцеловались и пошли дальше, к выходу.

- Я не верю своим глазам, - сказал Финкильштейн. - Что у вас тут происходит? Нашли какое-то лекарство?

Анастасия заплакала и уронила голову ему на плечо. Но то были слезы надежды, в них не чувствовалось и намека на безысходность.

- Мы сами не знаем, что с нами происходит. На ноги встают даже обреченные... Метастазы, словно шагреневая кожа, усыхаются... Двоих уже выписали.

- Но я у тебя был в прошлое воскресенье, неужели за неделю такие разительные изменения? Какой-то сон...

- Да, сон, но самый замечательный... И если тебя хочет видеть врач, значит, он намерен с тобой, редактором популярного научного журнала, о чем-то поговорить... Я здесь подожду, а ты, раз обещал, сходи к нему. Потом расскажешь.

Кабинет врача Зенона Цоя находился этажом выше, и Финкильштейн, поднимаясь по лестнице, никак не мог освоиться с обрушившимся вдруг ощущением надежды, которой ему так не хватало в последние месяцы. В кабинете Цоя были посетители, и редактору пришлось несколько минут подождать. Он подошел к окну, откуда открывался вид на больничный сквер. На одной из скамеек он увидел женщин - актрису и ее улыбающуюся мать. "Какая радостная картина, - подумал он, - я готов реветь от счастья... Только бы не было это временным подарком судьбы..."

Цой вышел из кабинета и приветливо поздоровался с Финкильштейном.

- Я очень занят, жду группу академиков, и потому буду лаконичен... Нет-нет, не здесь! Давайте пройдем ко мне в кабинет.

Когда редактор уселся в кресло, а напротив него расположился моложавый, приветливый доктор, раздался телефонный звонок.

- А! Пусть потрезвонит, - махнул рукой врач, - Вам не показалось, что ваша супруга внешне стала другой? - неожиданно спросил Цой.

- Это первое, что бросилось в глаза... И это мне показалось каким-то чудом... Даже глаза стали другие, речь, настроение... - Финкильштейн пожал плечами. - Словом, чудеса какие-то...

- А чудеса эти начались внезапно, буквально неделю назад. Почти у всех наших пациентов клиника резко стала меняться. Да так, что мы сейчас не знаем, что делать! Плясать на радостях и согласиться с тем, что в наш онкоцентр на время заехал Господь Бог?.. Или признать, что все мы спим, а происходящее в клинике - райский сон, который вот-вот кончится.

Финкильштейн слушал и тоже терялся в растерянных чувствах.

- Но какое-то объяснение этому есть? - спросил он.

- Не было до... четверга, когда по телевидению сообщили о нейтрино... Я находился в "Красной Стреле", возвращался с научно-медицинской конференции в Петербурге, когда это услышал. Сначала подумал, что это обыкновенная фигня, - мало ли сейчас пускают в эфир уток... Ан нет, вечером созвонился с академиком Гинзбургом, моим бывшим пациентом, и он рассказал и о катаклизмах на Солнце, и об урагане нейтрино. В иной ситуации это могло бы напугать, но я сразу понял, откуда дуют эти спасительные ветры... эти нейтринные... и что именно этим частицам мы обязаны... - Глаза профессора увлажнились, что говорило о его сильном душевном волнении. - Вы себе представить не можете, какое это для моих больных имеет значение... Это как если бы с приговоренного к повешенью снять петлю и объявить, что он свободен... Даже если судьбе будет угодно через некоторое время подвергнуть его новому испытанию... Неважно, что будет с миром - а может, все еще обойдется? - но сейчас к моим больным пришло настоящее возрождение... - Врач умолк, давая гостю возможность целостно осмыслить его слова.

- Выходит, что ваши больные с помощью нейтрино получили ту дозу облучения, которая стала для них спасительной?

- А ничем другим объяснить нельзя! Такая же картина в других онкологических клиниках страны... - Цой посмотрел на часы. - Через пятнадцать минут у меня начнется совещание с коллегами, буду им докладывать о нашей сенсации... Подведем первые итоги, сопоставим и определим дальнейшие шаги. А главное, наметим, кто будет заниматься научным анализом случившегося... Словом, работы на всех хватит. А вам, Наум Владимирович, я приношу свои соболезнования в связи со смертью вашего сотрудника... Штольнев - известный журналист, я знал его лично... Жалко... И как-то не верится, что он способен на такое.

- Не будем об этом, я сделаю все, чтобы снять с него обвинения. Чем я могу быть полезен вам?

Цой поднялся с кресла и подошел к столу. Перекинул листок календаря, что-то там прочитал.

- Скажите, Наум Владимирович, может ли ваш журнал опубликовать статью по этой теме? - врач пристально взглянул на редактора, ожидая ответа.- И не будет ли это для вас по каким-либо причинам обременительным делом?

- Проблем нет, более того, я лично заинтересован в таком материале. Но хорошо было бы, если какой-то ученый, допустим, радиолог подписался под такой информацией... Разумеется, вместе с вами.

- Это тоже не проблема. Попрошу Александра Абрамовича Гинзбурга, думаю, он не откажет мне в такой просьбе.

Финкильштейн поднялся во весь свой немалый рост. Положил на стол визитную карточку.

- Когда статья будет готова, позвоните, и я пришлю за рукописью нашего сотрудника.

- Да Господь с вами! Мы сами привезем рукопись в редакцию, не беспокойтесь. А насчет вашей супруги скажу так... У нее дела обстоят настолько хорошо, что я даже не буду плевать через плечо и стучать по дереву. На сегодняшний день все метастазы из грудины и подмышечной области исчезли, и, смею надеяться, навсегда.

- Дай Бог... - Финкильштейн подал Цою руку. - Спасибо, доктор, вам за... Я даже не знаю, как выразить свою признательность.

- А я здесь не при чем, скажите спасибо нашему солнышку! Его благодать безгранична...

Однако на лице редактора отчетливо проглядывало выражение незавершенности разговора. И он, несколько смущаясь, спросил:

- А вас, доктор, не пугает конец света? Если, конечно, допустить, что предположения ученых насчет катастрофы на Солнце подтвердятся.

Цой усмехнулся, потирая ладони, словно пытался их согреть трением.

- Знаете, смысл не в вечном, смысл - в мгновениях. Это мгновения вечны, а вечное - всего лишь обстановка для них. Квартира для жильца. Мгновение - жилец, мгновения - "я", Солнце. Это, разумеется, не мое суждение, так говаривал Василий Васильевич Розанов, и я с ним согласен. Да и какая разница, когда наступит конец - завтра или через неделю, год?... Правда, сделайте поправочный коэффициент на мою профессию, от которой зависят жизни других. И вот сейчас, когда на моих глазах происходит это солнечное чудо, я не могу думать ни о чем плохом, а уж тем более о конце света... Я счастлив, ибо вижу вокруг себя акты воскрешения, а это чудесное ощущение. Неповторимое, а потому не оставляющее места для страхов и паники. Будьте здоровы и надейтесь на чудо, - Цой дружески похлопал гостя по плечу и улыбнулся по-детски светлой, лучезарной улыбкой.

Финкильштейн нашел Анастасию в скверике. Она сидела на лавочке, откинувшись к ее спинке, подставив лицо полуденному Солнцу. Глаза ее были закрыты, но веки чутко трепетали, видимо реагировали на его приближение.

- Что сказал тебе доктор? - спросила Анастасия, поправляя на коленях халат.

Финкильштейн сел рядом с женой, обнял ее за плечи. Поцеловал в щеку, погладил руку и тихо сказал:

- Твой доктор умница и... замечательный философ. Он посоветовал верить в чудо и не паниковать.

- А чем он объяснил то, что с нами... со мной происходит?

- Чудом и происходящими на Солнце процессами.

Анастасия насторожилась.

- У нас в палате кто-то из посетителей говорил, будто Солнце выгорает и что скоро наступит что-то вроде конца света...

- Успокойся, никакого конца света не ожидается, это все сказки для детей.

Анастасия, видимо, уловила неуверенность в его голосе, но отреагировала по-своему:

- Думаешь, я чего-то боюсь? Если бы ты знал, из какого ужасного мрака я выбралась... надеюсь, что выбралась... и сейчас для меня каждое мгновение как незаслуженная премия... И что бы ни случилось... я, счастливая дура, не верю в плохое. После того, что произошло с нами, ничего плохого случиться не может... - Она снова улыбнулась, теребя букетик. - Ты веришь мне?

- Верю, - не задумываясь, ответил Финкильштейн. - Мы с тобой еще съездим в Крым, в Массандру, где когда-то оставили на хранение нашу молодость. А потом махнем на Ай-Петри... Ты помнишь, какая оттуда открывается панорама?

- Ты имеешь в виду лунную дорожку?

- И лунную дорожку, и вообще... панораму нашей с тобой жизни... - Он взглянул на часы. - Однако, у меня в три часа встреча с внештатниками. Прости, дорогая, мне надо идти...

- Я провожу... До ворот...

Супруги поднялись с лавочки и направились в сторону освещенной солнцем аллеи, где вовсю гудели вечные труженицы пчелы. И неповторимо прелестные ароматы липового цвета, и солнечно-теневая вязь на дорожке - все говорило о жизни, не оставляя в душе ни щелочки для тревоги.


Глава двадцать третья


Нуарба совесть не мучила. Он даже внутренне сделался серьезнее, и роль стукача, как он себя назвал после вербовки в кабинете Мазурова, его ничуть не смущала. Во-первых, потому, что, пройдя жесткий курс выживания, он полагал, что для достижения существенной цели все средства хороши. Ну, пожалуй, почти все... Во-вторых, подписывая ту "подлую бумагу", он не сомневался, что так или иначе, но ускользнет от пристального и всевидящего ока ФСБ и сделает так, чтобы не привести органы к тем людям, которые посулили ему такие гигантские деньги. А он их не получит, если свяжется с фальшивым "Квадратом", который он должен будет под контролем службы Мазурова передать господину Немо.

Но от его самоуверенности не осталось и следа, когда вечером, сидя с Марией за столом и попивая сливянку, он услышал по телевизору сообщение о "внезапной и загадочной смерти" четы Штольневых. Даже вскочил с места и, схватив пульт, включил звук на всю мощность.

- Ты только послушай, что на свете творится! - воскликнул он, обращаясь к подруге.- Мы ж с этим парнем, кажется, еще вчера сидели вот здесь, за этим же столом, он читал стихотворение о "черном квадрате", а сегодня его уже нет. Наверняка замочили!

- Зря никого не убивают! - сказала Мария и попросила подать розетку с вишневым вареньем.

- А бывшего фээсбэшника Литвиненко? Вчера же ты сама слышала о полонии, с помощью которого, говорят, его и отправили на облака к боженьке.

- Пресса - она как застиранная портянка. Я ей не верю, хотя, как мне кажется с моей низенькой колоколенки, это был еще тот сукин сын. Перевертыш. И, к тому же, Мюнхгаузен. Только злой... Зазря никого не убивают! - повторила Мария и деликатно надкусила пирожок собственного изготовления.

- А эту... как ее, которая на букву П.? Журналистка... с политической фамилией...

- Политковская, что ли?

- Она... Строптивая такая леди. Наш старлей называл ее политической проституткой, хотя сам он распоследняя сволочь.

- Эта писательница хотела быть героиней нашего времени и, наконец, стала ею. Царствие ей небесное. Очень любила все выворачивать наизнанку и копаться в чужом белье. Мне говорили, это называется мизофилией. Подай, пожалуйста, пирожок, самой понравились...

Наутро он купил несколько газет, в которых предлагались самые разнообразные версии и домыслы о смерти Штольневых. И когда в одной желтоватой газетенке он прочитал о возможной причастности к ней ребят из ФСБ, его обдало холодком. ""Черный квадрат"? К чему бы это?" - Нуарб вспомнил разговор с приезжавшим в Кунцево журналистом: "А ведь именно об этом он меня больше всего расспрашивал. Возможно, по заданию того же полковника... Но за что его убивать? Может, он знал такое, что не должны были знать другие?"

Поразмышляв, он все же пришел к выводу, что в какой бы темной истории не был замешен Штольнев, 200 тысяч евро не должны пройти мимо него, Нуарба. А чтобы этого не произошло, нужен оригинал "Черного квадрата". Значит, надо навестить Портупеева. Тем более Мазуров против "игр с пенсионерами" не возражал.

Нуарб набрал номер телефона Портупеева, но ему никто не ответил. Вернее, номер был вне зоны приема. Тогда он достал бумагу с адресами и биографиями фигурантов, которые могли быть замешаны в похищении картины. С пожарным он уже разобрался, это не тот человек, которого что-то может возвышенно поразить или оскорбительно унизить. Значит, остается сантехник Егор Хряпа, проживающий в городе Королеве, бывшем Калининграде. Ехать, правда, далековато, но дома делать все равно нечего, Мария на работе, а небо вдруг заволоклось тучами, что не прибавляло душе жизнерадостности и оптимизма.

Он отправился на Ярославский вокзал и на первой же электричке добрался до Подлипок, где его встретил проливной дождь. Нуарбу пришлось коротать время под крышей станционного буфета. Но без спиртного, ибо встреча, к которой он готовился, не предусматривала нетрезвого разговора. Он помнил беседу с пожарным и его пьяный треп, который для его забот был ни рыба ни мясо...

Попив кофейку и дождавшись окончания ливня, он вышел со станции и по поперечной улице добрался до проспекта Королева, бывшей улицы Сталина. Пройдя по нему метров триста, увидел на доме табличку, на которой значилась цифра 48. Перед ним была довоенная развалюха с густым садом, огороженным добротным, выкрашенным в синий цвет забором, с железной, изрядно проржавевшей калиткой.

Разглядывая дом, он вдруг уловил на себе какой-то сторонний взгляд, скребнувший его сознание. Память тут же услужливо подставилась: он вспомнил о том, что когда сворачивал на улицу Королева, увидел как на нее крутым виражом вскочила серая "вольво" с тонированными стеклами. Нечеткое пятно человеческого лица в машине почему-то теребило его память, напомнило что-то неприятное. Кого оно напоминало?

Пройдя меж поникших от дождя кустов, он подошел к веранде и поднялся на деревянное крыльцо. Сто лет некрашенное, с подгнившими ступенями. Постучал, но отклика не получил. Тогда, зайдя за угол дома, он заглянул в одно из окон и увидел такое, от чего сердце его ушло в пятки, а по спине разбежалось полчище мурашек. На стуле, связанный по ногам и рукам, сидел мужчина, склоненная голова которого скорее была похожа на мертвую, чем живую. Прядь русых волос закрывала часть лба и левый глаз. Все вещи были разбросаны, как будто через помещение пронесся ураган, не оставивший на месте ни одного предмета.

Первым порывом Нуарба было желание побыстрее убраться, но что-то его сдерживало, и ноги сами вернулись к крыльцу. От несильного нажатия плеча дверь подалась, издав такой тоскливо омерзительный скрип, какого Нуарбу не приходилось слышать за всю свою многолетнюю практику открывания чужих дверей.

Он вошел на веранду и осмотрелся. Всюду - развал и хаос. Перевернутая корзина, вокруг высыпавшиеся из неё яблоки. Разбитая стеклянная банка с вареньем, сваленные на пол горшки с цветами, сорванная с окна тюлевая занавеска... В комнате - открытые ящики стола, бумаги, фотографии, выпотрошенный комод, темный зев огромной, обложенной белым кафелем, печки - еще одно свидетельство чьего-то нервного любопытства. Распахнутый настежь шифоньер, разбросанное по полу постельное бельё и полотенца живописно дополняли невеселую картину последствий жесткого разбоя.

Нуарб подошел к связанному человеку и содрогнулся от ужаса - лицо в кровоподтеках, на руках следы ожогов, видимо от зажженной сигареты или паяльника. Самую страшную рану Нуарб обнаружил в затылке убитого. Она-то и поставила точку на жизни бедняги.

Стараясь ни до чего не дотрагиваться, Нуарб оглядел помещение и понял, что делать здесь ему больше нечего. Однако без стопроцентной уверенности, что перед ним находится именно сантехник Хряпа, уйти не мог.

Среди бумаг, выброшенных из стола, оказались несколько платежных квитанций за свет и телефон. Сомнений не оставалось: жилище явно принадлежало Егору Хряпе. И убитый - Хряпа. Его изображение Нуарб обнаружил на одной из фотографий, с надписью на оборотной стороне: "Москва, Поклонная гора, Музей обороны, 1998 год. Е. Х." А в Почетной грамоте советских времен, которая тоже валялась на полу, указывалось, что Егор Петрович Хряпа награждается за трудовые успехи в социалистическом соревновании.

Нуарб не удивился, когда на оборотной стороне Почетной грамоты он увидел отчетливый рельефный отпечаток чьего-то следа, и, подойдя к Хряпе, примерил отпечаток к кроссовке на ноге убитого. Размеры не совпадали: отпечаток, оставленный неизвестным, примерно, на два номера был больше.

И память тут же сделала неожиданную подсказку: тот смутный образ, который он мимолетно узрел через лобовое стекло "вольво", напоминал лицо человека, с которым судьба Нуарба уже однажды сводила. "Неужели Сундук? - спросил он себя и тут же вспомнил слова Мазурова, сказавшего, что Сундуков "выведен из игры". - А на кого он играл? И на кого он продолжает играть? Если мне действительно не померещилось, и в машине находился Сундук, то не исключается, что этот труп дело его рук и ищем мы с ним одно и то же... Кто в его списке следующий? Уж не смотрительница ли?"

Положив в карман аккуратно сложенную Грамоту с отпечатком следа, Нуарб вышел из дома и углубился в заросли сада. Перелез через забор и оказался в глухом проулке. "Как хорошо, что дождь, - подумал он.- Меньше на улице глаз..."

Он спешил, что не мешало ему думать, и когда добрался до вокзала, ему были ясны дальнейшие его действия.

Уже в электричке он развернул лист бумаги с адресами, которые ему дал Портупеев, и узнал адрес смотрительницы Клавдии Федосовой: "Большой Балканский переулок, дом 38, квартира 6".

"У нас разные скорости, - стал размышлять Нуарб, - и Сундук, если, конечно, это он, сегодняшний день решил посвятить поиску добычи, окажется у смотрительницы гораздо быстрее меня. Можно, конечно, сделать анонимный звонок в милицию, но тогда, шансов найти "Квадрат" у меня почти не останется... И где находится этот Большой Балканский?"

Сойдя с электрички, Нуарб направился на стоянку такси. Таксисты знают всё и, наверное, спроси у любого из них, где находится этот идиотский "Черный квадрат", не задумываясь надолго, точно назовут адрес и даже предложат туда отвезти.

Водителем оказался молодой, отчаянно загорелый, русоволосый паренек в шелковой тенниске. Оказывается, Балканский переулок где-то в районе Ботанического сада МГУ, то есть почти центр Москвы. Во всяком случае, не какое-то там Орехово-Борисово...

Такси дважды попадало в пробки, но водитель виртуозно их преодолевал и сравнительно быстро доехал до Ботанического сада, вернее, до переулка его имени. Оттуда Нуарб пошел пешком и, минуя Астраханский переулок, вышел к Большому Балканскому. И сразу же увидел то, чего лучше бы его глаза не видели. Метрах в двухстах стояла припарковавшаяся к самой бровке тротуара та самая "вольво"!

Складывалась какая-то киношная ситуация, в которой неизменными главными персонажами должны выступать машины и пистолеты. У Нуарба не было ни того, ни другого. Зато были осмотрительность и воровское чутье. Но, видимо, и тот, кто приехал в "вольво", тоже не дурак: чтобы не засвечиваться, оставил машину не у дома номер 38, а чуть подальше, на противоположной стороне улицы. Кстати, освещенной вышедшим из темно-синих облаков солнцем. Дождя на Большом Балканском уже не было.

Нуарб, через арку, вошел в старый московский двор, из которого обязательно должен быть вход на лестничную клетку. От мусорных баков шла какая-то женщина, на ней был фартук в цветочках, а в руках - железное ведро. Нуарб отступил назад, под арку... В этот момент ему больше всего хотелось домашнего уюта, да чтобы под боком была Мария с ее спокойной уверенностью в завтрашнем... и после... послезавтрашнем дне. Еще приятно было бы растянуться на зеленом лугу, где теплые запахи разнотравья, а в близких зарослях кустарника щебечут птицы. Такой рай в его жизни однажды был и захотелось повторения. И чтобы ни одного человека рядом. Можно ещё пляж, тоже пустынный, с безоблачным небом и запахами сосновых смол... Словом, несбыточные мечты...

Когда женщина скрылась из виду, он снова вернулся во двор и, найдя взглядом входную дверь, неторопливо, почти степенно вошел в ее проем и стал осторожно подниматься по старой, изношенной временем и человеческими подошвами лестнице. Шестая квартира оказалась на втором этаже, первая слева. Её дверь была выкрашена в грязно-коричневый цвет, металлический ромбик, на котором с трудом просматривалась цифра 6, тоже был заляпан краской.

Он протянул, было, руку к кнопке звонка, но на полпути опустил ее и взялся за массивную старинную ручку. И, опять же, словно в кино, с его нелепыми совпадениями, дверь оказалась открытой, и Нуарб ощутил затхлый дух давно непроветриваемого помещения.

Вошел, тихо притворив за собой дверь. На грязном полу веселился солнечный зайчик, проникший в дом через окно кухни. Но когда Нуарб, захваченный воровским азартом, наступил на этого зайчика и был в уже в полуметре от двери, ведущей в комнаты, в его глазах заплясали, быстро сменяясь, калейдоскопические узоры. Возможно, что это и позволило не потерять сознание, когда он кулем валился на задорный солнечный блик.

На смену калейдоскопу в мозг вонзился визжащий бур, завопил хор нечеловеческих голосов, на фоне которых выделялся зычный рефрен: "Вставай страна огромная, вставай на смертный бой!.." На лицо навалилась ледяная глыба, и он открыл глаза.

Перед ним, словно в тумане, вырисовывались черты лица, которое было ненавистно Нуарбу, ибо принадлежало Сундукову. Нуарб хотел ему что-то высказать, но рот не разнялся, и он понял, что его попросту заткнули кляпом. Пошевелил руками, но и они ему больше не принадлежали - были связаны за спиной. А сидел он на огромном кожаном диване эпохи сталинского классицизма, с высокой и необъятно широкой спинкой и гигантскими валиками по бокам.

- Ну, что, искатель приключений, приехал? И что дальше? Можешь не отвечать, я и сам знаю, что произойдет через пару минут.

При этих, не вселяющих в душу оптимизма словах Сундуков достал откуда-то из-за спины пистолет и приставил его к носу своего пленника и задал простой, почти примитивный вопрос: "Зачем тебе Малевич? Для кого ты его разыскиваешь?"

Но как на его вопрос мог ответить человек, у которого рот заткнут какой-то грязной тряпкой? Осознал это и Сундук. Он грубой хваткой вырвал кляп и повторил свой нелепый вопрос. Нуарб, прошедший извилистый и мудрёный жизненный путь, даже глазом не повел. Прокашлявшись и сплюнув прилипший к языку мусор, он заговорил:

- По крайней мере, я знаю, зачем он мне нужен, а вот ты, Сундук, с какой стороны имеешь к нему отношение?

Сундуков тут же ответил: сделав шаг навстречу пленнику, он резко двинул ему по скуле.

- Мог бы не говорить, но скажу... Сумма, которую мне за него заплатят, делает "Квадрат" мне очень близким и родным предметом.

- И кто же тебе его заказал? - слизывая с губ густую кровь, поинтересовался Нуарб. В голове у него бушевала вьюга, выли волки и гудел дремучий лес.

Сундуков взял стул и поднес его к дивану. Уселся и, не выпуская из рук пистолета, начал монолог:

- Я буду с тобой откровенным, поскольку все, что бы я тебе тут ни сказал, ты унесешь с собой в глубокую могилу. Кстати, она уже вырыта. И знаешь где? Не поверишь - в Ботаническом саду, так что твой прах пойдет на методические пособия для студентов МГУ. Но это неважно. Итак, о чем это я тебе хотел рассказать? Ах, да, о моем интересе в этом деле...

- Значит, я не ошибся, ты убил Хряпу и теперь охотишься за смотрительницей Федосовой.

- По первому пункту ты абсолютно прав, это я допросил и, не получив положительного ответа, замочил господина Хряпу. Правда, я этого не хотел, но так уж получилось... А тебя я замочу определенно, если, конечно, ты не облегчишь мою задачу по поиску "Квадрата". Жаль, в прошлый раз я этого не сделал, осечка получилась... Капсюль в патроне был смещен...

- У тебя и сегодня осечка, только на этот раз не капсюль виноват, а мозги твои сместились и теперь уже вряд ли когда-нибудь встанут на место.

За эту свою героическую реплику Нуарб тут же схлопотал еще один удар, который обернулся для него очень болезненным прикусом языка и очередным помутнением в глазах. Но, как ни странно, речь наладилась, и он перестал чувствовать боль.

- Если бы ты, Сундук, не был абсолютным болваном, ты бы догадался, зачем я здесь и могу ли я тебе чем-то помочь...

Сундуков снова замахнулся, но не ударил. Только, скрипнув зубами, постращал:

- У меня есть средство, которое может заставить заговорить даже труп... - Сундуков вынул из-за пазухи удлиненный, чем-то похожий на паяльник предмет. И стал озираться, Нуарб даже подумал, что тот ищет розетку.

- Это шокер и не нуждается во внешнем питании, - успокоил его Сундуков. И, словно угадав мысли своего пленника, добавил: - Просто я хотел узнать, есть ли в доме икона, чтобы ты мог перед ней облегчить свою душу. Ладно, обойдемся, - и Сундуков, направив шокер в подложечную область живота Нуарба, нажал кнопку, и - словно шаровая молния взорвалась...

Все тело Нуарба охватила кратковременная судорога, язык вывалился, мочевой пузырь дал слабину, а в кишках произошел непроизвольный заворот... Боль пронзила всё его существо. Нуарб летал в видениях, в которых, как ни странно, приятных ощущений оказалось больше, чем наоборот. Но когда он вернулся в прежнее состояние, понял, каким тяжким испытаниям подвергся его организм. Но ненависть к этому уроду сделала его невосприимчивым к страданиям, он даже выдавил из себя улыбку и, плюнув в лицо своему истязателю, прошепелявил:

- Не зайдет и шолнце, как по тебе прожвенит колокол, - какая-то сила сорвала с языка Нуарба эти шепелявые слова, совсем не озадачившие Сундукова. Тот торжествовал и намеревался повторить свой опыт по электротехнике. Но случилось невероятное. За спиной Сундукова неожиданно появилась странная фигура в цветастом фартуке, которая ловко, словно этим занималась всю жизнь, нахлобучила на его голову жестяное ведро и, вынув из кармана газовый баллончик, разрядила его у носа нуарбова мучителя. Судя по всему, газовая атака была успешной, ибо Сундуков закашлялся, захрипел, накренился и, словно мешок с цементом, рухнул на пол. В комнате раздался звон колокола, то бишь ведра, которое ударилось о пистолет, зажатый в руке Сундукова.

- Нельзя и на пять минут зайти к соседке, как в дом заявляются какие-то субъекты и устраивают разборку, - посетовала спасительница. И обратилась к Нуарбу: - А ты чего расселся? Тоже хочешь получить свою порцию?

- Развяжите мне руки, - попросил Нуарб и с трудом поднялся с дивана. Колени дрожали, а на том месте, где он сидел, темнело мокрое пятно.

- Милиция развяжет, - пообещала хозяйка и вынула из фартука мобильный телефон.

- Не надо милиции, я сам милиция, - набрав в легкие воздуха, вымолвил Нуарб. И усугубил самооговор фразой: - Этот тип хочет завладеть "Черным квадратом" и идет на все, вплоть до убийства... Развяжите мне руки... И я вам покажу удостоверение...

- "Черный квадрат", говорите? Значит, это правда. что на нас идет охота? - Женщина снова взялась за телефон и стала набирать номер. - Береженого Бог бережет, - бормотала она, - надо предупредить Портупеева и Угрюмову.

- Не надо, они в курсе, а Хряпа убит... вот этим, - Нуарб ногой коснулся кроссовки Сундукова. - Пожалуйста, развяжите мне руки, и я вам покажу одну улику.

- Но не забывайте, что я ваша спасительница и будьте благоразумны...

- Мы с вами в расчете - я тоже ваш спаситель. Этот парень заявился сюда по вашу душу, а я шел по его следу.

Когда женщина развязала на его руках нейлоновую бечевку, Нуарб ею же замотал ноги лежащего на боку Сундукова, который не подавал признаков жизни. Затем поясом хозяйкиного халата стянул его руки. Извлек из кармана почетную грамоту Хряпы и, присев на корточки, примерил оставленный на ней след к кроссовке лежащего на полу Сундукова.

- Один к одному! - сказал он и пояснил: - Этот след я зафиксировал в комнате убитого Хряпы... Можете взглянуть на рисунок подошвы и убедитесь, что они аналогичны... - Эту почетную грамоту с отпечатком его ноги я оставляю вам, можете отдать следователю... - Затем он обыскал Сундукова и, забрав его портмоне и пультик от машины, обратился к женщине:

- Оставайтесь здесь, и берегите себя. Я сам вызову наряд милиции, - Нуарба, словно подхватило ветром, и через минуту он уже стоял возле машины Сундукова.

Он успел открыть лишь центральный замок, когда до его ушей донесся странный звук, похожий на кошачье мяуканье. Нуарб застыл на месте, потом медленно подошел к багажнику. Из-под его крышки доносилось какие-то нечленораздельные звуки. Нуарб вернулся к передней двери и, нагнувшись, нащупал рычажок и разблокировал багажник. А когда поднял крышку, узрел такое, что можно увидеть только во сне или в бреду. На дне багажника в позе младенца во чреве матери лежал совершенно голый человек с целлофановым пакетом на голове. Нуарб снял с него пакет, и удивление его утроилось: перед ним был собственной персоной брандмейстер Фердусеев. Его язык еле ворочался, и до обоняния Нуарба долетел отвратительный водочный перегар.

- Что он от тебя хотел? - спросил он осоловелого багажного узника.

- А где я? - пытаясь отдышаться, вопросил голый Фердусеев.

- В райских кущах, - раздраженно бросил Нуарб и снова захлопнул багажник.

Он вернулся в салон машины и тщательно обследовал его. В бардачке нашел бумагу с адресами Угрюмовой, Хряпы, Портупеева, Фердусеева и спасшей его смотрительницы, две пачки сигарет, тонкие кожаные перчатки, а из-под водительского сиденья вытащил автомат "узи", завернутый в целлофановый пакет. И все время, пока он делал досмотр, в багажнике слышалось барахтанье и пьяное бормотанье Фердусеева.

Не выходя из машины, Нуарб с найденного в бардачке телефона, позвонил в милицию и назвал адрес смотрительницы и номер "вольво", на которой прибыл тот, кто в данный момент находится в квартире ? 6.

Затем ветошью, найденной под правым сиденьем, протер все места, где могли остаться отпечатки его пальцев, и, оглядевшись, быстрым шагом направился в сторону Ботанического переулка. Там взял такси и через сорок минут оказался в Кунцево.


Глава двадцать четвертая


По просьбе Тихона Второго представители российских конфессий собирались в Московской патриархии, в Чистом переулке. Прибыли заместитель председателя Отдела внешних церковных связей Московского патриархата протоиерей Всеволод Чаплин, главный раввин России Берл Лазар, председатель Конференции еврейских религиозных общин и объединений в России Зиновий Коган, представитель Буддийской традиционной сангхи России в Москве Санжей-лама, генеральный секретарь Конференции католических епископов России священник Игорь Ковалевский, заместитель председателя Российского союза евангелических христиан-баптистов Петр Мицкевич, настоятель московского евангелическо-лютеранского прихода в честь Святой Троицы пастор Игорь Алисов, заместитель руководителя Западно-Российского союза церкви христиан-адвентистов Седьмого дня Олег Гончаров. Словом, весь цвет российского духовенства.

Время шло, но в пределы патриархии еще не въехал экипаж председателя Духовного управления мусульман Европейской России шейха Равиля Гайнутдина. Глава российских мусульман находился с визитом в Алма-Ате и опаздывал из-за задержки рейса. Это обстоятельство вносило некоторую нервозность, кто-то из собравшихся даже засомневался, что совещание состоится. Однако вышедший к приглашенным митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл с присущей ему обстоятельностью и твердостью в голосе объяснил причину задержки и попросил набраться терпения. И действительно, не прошло и двадцати минут, как на подворье патриархии вкатились два лимузина, из которых вышли сам Равиль Гайнутдин, его помощники и несколько телохранителей. Встречали делегацию митрополит Кирилл и протоиерей Всеволод Чаплин.

- Прошу прощения за опоздание, - сказал Гайнутдин, протягивая руки идущему навстречу митрополиту Кириллу. - Дважды делали незапланированную посадку. Над югом России ураганные суховеи... - При этих словах митрополит подумал: "Если бы только суховеи были причиной сегодняшнего собора... Господи, спаси и помоги нам, грешным..."

- Ничего страшного, - ответствовал он высокому гостю, - я однажды из Калининграда добирался шесть часов вместо полутора. Милости просим, проходите, - и митрополит Кирилл сделал рукой сопроводительный жест в сторону крыльца.

Председательствовал патриарх Тихон Второй. Когда все приглашенные расселись, он поднялся со своего места и минуты две молча молился, и только после этого начал говорить. Для себя он уже определил всю значимость происходящего и поэтому хотел, чтобы его выступление было предельно лаконичным и в то же время всецело понятным для всех собравшихся.

- Человек не может постигнуть всех дел, которые свершаются под Солнцем, - тихим голосом начал говорить патриарх. - Сколько бы человек ни трудился в исследовании природы, он все-таки не постигнет всего. Ныне с неба падает дождь, но до земли не доходит, испаряется в жестоких знойных потоках воздуха... Земля во многих местах подвержена гибельным трещинам, вековая мерзлота становится грязью, дуют сухие ветры, ибо то, что происходит там, - Патриарх вознес руку к куполу, - ниспослано нам за грехи наши тяжкие. Наше вечное светило, дающее жизнь всякой былинке и всякому сущему, претерпевает горестное заболевание, идет ослабление ядра, что неминуемо может привести к мрачной кончине планет и того, что мы называем жизнью. Люди тысячи лет грешили, убивали себе подобных, делали детей сиротами, не уважали родителей своих, воровали и подличали по всему жизненному пространству, и накопилось столько зла и злословия, что Бог решил предупредить нас ужасным лишением... И мы, грешные, должны перед угрозой всеобщего Апокалипсиса поступить так, как того требует Всевышний - всем миром принести всеобщее покаяние. И чтобы мольба наша была искренней и ревностной - только тогда она дойдет до ушей Творца и Созидателя всего сущего мира. Посему я предлагаю во всех городах и весях - в Москве, Санкт-Петербурге, Суздале, в разных других местах России, провести единовременный молебен в рамках традиций и верований всех конфессий, которые существуют в России. Каждый из нас должен попросить Господа Бога о милосердии и спасении, если не телесном, то душевном. И наш долг - поддержать дух простых людей, не дать им впасть в сомнение в божественное и подвергнуться паническому исходу, а уверовать в благополучное завершение испытания. Да пребудет с нами наш Вседержитель и пресвятая Троица! - Патриарх трижды перекрестился, подняв взгляд в небеса. Затем обратился ко всем собравшимся: - Если кто желает сказать своё, пусть скажет.

Поднялся Гайнутдин. Заговорил тоже тихим, бесцветным голосом, который, однако, был слышен в самых дальних уголках зала.

- Мы, мусульмане, верим в Судный День... Это страшный день, преисполненный великих ужасов, от которых седеют дети. А смысл Судного Дня заключается в том, что каждый мусульманин убежден, что в День Воскресения Всевышний Аллах поднимет всех людей, даже из могил, и соберет их в одном месте. Он установит весы для взвешивания дел Своих слуг и совершит суд над людьми. Им будут представлены книги, где будут записаны их дела, как добрые, так и греховные. Затем Он проложит путь над адом в виде тончайшего, тоньше волоса, и острейшего, острее лезвия меча, моста, по которому пойдут люди. Одни из них пройдут его и попадут в рай, созданный милостью Аллаха в награду благочестивым в виде обители блаженства, другие же - попадут в огонь, созданный Аллахом в наказание нечестивцам в виде обители мук и страданий. К счастью, пока Аллах не известил нас о своем Воскресении, и, значит, Судный День откладывается, но предупреждение сделано, и мы, мусульмане, в своих мечетях и домах, находящихся на широких пространствах России, присоединим свой голос покаяния и обращения к Всевышнему. И пусть Всеобщий День Покаяния свершится в пятницу первой декады декабря...

Слово взял Берл Лазар.

- В храм приходят, чтобы убивать, что может быть греховнее? Я уверен, что к нам присоединятся мои единоверцы в Израиле, Штатах... Во всех уголках земли, куда забросила евреев их многострадальная судьба.

В разговор вступил протоиерей Всеволод Чаплин. Он говорил от имени Отдела внешних связей Московской Патриархии. Он сказал, что все мировые конфессии уже извещены о предложении президента и патриарха и осталось только уточнить, когда всемирный молебен состоится. И что с часу на час должен быть ответ Папы Римского.

Снова заговорил патриарх:

- Я не возражаю против пятницы первой декады, но вопрос в том - сумеем ли мы к этому дню организовать массы верующих?

- Сумеем, - твердо заявил митрополит Кирилл. - Президент России сам верующий и не может остаться в стороне. А главное - Господь Бог с нами, значит, свершится то, что задумано. Людей никуда не надо везти, где живут, там и преклонят колена и возгласят покаяние и мольбу, обращенную к Богу. По всей Земле должен быть слышан всклик миллионов, только тогда можно ждать милости от небес. Я верю, что свершится...

- Через страдания, но свершится... - тихо произнес представитель буддистов Санжей-лама. - Нас мало, но велика сила нашей молитвы...

С места поднялся генеральный секретарь Конференции католических епископов России священник Игорь Ковалевский.

- В России нас тоже немного, всего триста тысяч, но в мире католиков - миллионы, а это великая армия рабов Божьих... Будем молиться, в душах католиков свет надежды никогда не затухал, не затухнет как ныне, так и во веки веков. Сегодня, у порога катастрофы, мы все вместе, все - братья и сестры...

Все дело чуть не испортил заместитель руководителя Западно-Российского союза церкви христиан-адвентистов Седьмого дня Борис Гончар.

- А к какому Богу мы будем обращаться, если у нас они разные? Например, у православных и буддистов, суннитов и шиитов... И как быть с сурой "Два светила"? Сунниты ее начисто отвергают. Шииты верят и поклоняются двенадцатому имаму Хусейну, а у суннитов на этот счет другое, я бы сказал, воинствующе противоположное мнение... Что сейчас между ними происходит в Ираке, всем известно... Я, боюсь, чтобы наш молебен не превратился в кровавый бунт одной религии против другой.

В наступившей тишине послышался тяжелый вздох патриарха Тихона Второго. Он явно был в затруднении, ибо и его самого эта вековая распря очень беспокоила. Положение спас митрополит Кирилл:

- Я думаю, у каждого из нас Бог ассоциируется с понятием Творец. Значит, обратим нашу спасительную мольбу Творцу. Он создал Вселенную, наше Солнце и он Единый...

С места поднялся шейх Равиль Гайнутдин и смиренным голосом, прикрыв веки, промолвил:

- Нет божества, кроме Аллаха... И прошу г-на Гончара не лезть в обсуждение вопроса, в котором он совершенно не разбирается. Да будет вам известно, сунниты и шииты признают святость Корана и этим все сказано... Хотя шиитско-суннитская рознь является суровым препятствием для национального единения народов Востока... Это, к сожалению, правда... А разве в христианстве нет противоречий? Взять хотя бы историческую интерпретацию роли Марии Магдалины, святость которой отвергалась на протяжении нескольких веков... Это как-то не вяжется...

- Ну вот, начинается, - силясь улыбнуться, покачал головой владыка Кирилл.- Так мы до скончания века не найдем общего языка, а значит, единения... Кто ж спорит против Аллаха? Но мы же договорились, что между всеми конфессиями должна царить толерантность... Хотя лично мне это слово не нравится. Что значит толерантность? Терпение, терпимость... Выходит, православие должно терпеть рядом с собой ислам? Католик должен терпеть буддиста? Заметьте, не любить, не ласкать словом и делом, а лишь терпеть... как мы порой терпим назойливую муху... Без любви, а лишь с одним терпением мы не сдвинем с места беду и она придавит всех нас... Давайте во главу угла поставим любовь и с этим чувством придем на молебен...

Поднявшийся из-за стола Тихон был сдержан, хотя вспыхнувший румянец на щеках говорил о его недовольстве. Он не ожидал, что в столь тяжкую для человечества годину начнутся распри... Он хотел перекреститься, но поднятая было рука, замерла и опустилась. Перекреститься перед иными, значит, ввести их во искушение, чего делать не следует. Но то, что он думал, сказал:

- Сказано: "Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное; время убивать и время врачевать; время разрушать и время строить; время плакать и время смеяться; время сетовать и время плясать; время разбрасывать камни и время собирать камни; время обнимать и время уклоняться от объятий; время искать и время терять; время оберегать и время бросать; время раздирать и время сшивать; время молчать и время говорить; время любить и время ненавидеть; время войне и время миру"... И вот я вас спрашиваю: чем мы должны руководствоваться? Любовью или ненавистью?

Никто не проронил ни слова. И Тихону вдруг открылось неожиданное: перед ним сидели язычники и... он сам один из них. Ибо все догматы религии и все боги отошли в туман неопределенности, тогда как языческое Божество Солнце... Бог Ра вот-вот воздаст всем по заслугам и покажет свою неукротимую власть и силу. И осознав это, владыка Тихон затомился нечеловеческой тоской, ибо в нем вызревала великая, которой нет прощения, ересь: "Есть только Один Бог - наше Солнце и к нему человеки должны взывать, чтобы спастись..." Однако сказал патриарх другое. То, что от него ждали, и что соответствовало его чину:

- Братья мои, отбросим разногласия и воссоединим наши десницы под десницей Творца. Будем молиться, сердцами призывать в помощь Всевышнего и верить, что будем услышаны. И если Он не отпустит нам долги наши, поможем смертным с миром в душе перейти в царствие небесное. Но я верю в лучшее, в озарение и приход вести о Вечном блаженстве Духа. Так что будем готовиться к мероприятию, для чего потребуется найти в душах те слова, которые мы направим небесам и незримому нашими очами, но превечно существующему Творцу.


Глава двадцать пятая


На стол президента легли два документа: один из Московской Патриархии, в котором говорилось о решении Синода и Собрания представителей конфессий, находящихся на территории России, провести всеобщий молебен. Во втором документе, который поступил в РАН от Байкальского подводного нейтринного телескопа, приводились цифры, свидетельствующие о нарастании потока солнечных нейтрино. Но самым тревожным в сводке было сообщение о том, что, по мнению ученых, критической точкой процесса может стать конец ноября, плюс-минус две недели.

Прочитав обе бумаги, Светлов начал листать календарь, мысленно пытаясь вглядеться в ближайшее будущее. "Возможно, - подумал он, - следующего Нового года земляне уже не встретят, и не будет Рождества... Ничего не будет - ни слова, ни духа... Но капитан сходит с тонущего корабля последним. Или... идет с ним на дно... А посему перестань паниковать и, пока живешь, думай о жизни и живых людях..." Президент перекинул календарные листки на место и попросил Тишкова пригласить в Кремль Шургина.

Когда глава МЧС вошел в кабинет, президент, по своему обыкновению, поднялся из-за стола и встретил гостя крепким рукопожатием. Уже сидя за столиком для аудиенций, Светлов спросил:

- Скажите, Сергей Кужугетович, как обстоят дела на просторах нашей Родины? Я имею в виду принятые вашей службой меры по предотвращению техногенных катастроф.

Шургин, не прибегая к бумажным шпаргалкам, полагаясь лишь на свою феноменальную память, доложил президенту о проделанной работе и своем беспокойстве относительно АЭС.

- Высыхают водоемы, и если жара будет продолжаться, у нас возникнут проблемы с водообеспечением атомных станций, которые без охлаждения надо будет останавливать. И, естественно, возникнет острый дефицит электроэнергии. - Шургин на мгновение задумался. - Второе, что меня беспокоит - вся Западная Сибирь на глазах превращается в болото. Там, где раньше была вечная мерзлота, сейчас непролазная хлябь. Идет просадка магистральных нефте-и газопроводов, уже было несколько крупных аварий, в связи с чем резко снизилась поставка нефти и газа в Европейскую часть страны и в государства Западной Европы. Выгорает тайга... Уборочная техника встала из-за нехватки ГСМ, самолеты тоже из-за недостатка керосина отменили сотни рейсов. Но что самое прискорбное, Владимир Владимирович, мелеет Волга. Взяты замеры поступления объемов воды в ее устье и... Страшно подумать, количество воды, втекающей в Каспий, снизилось почти на несколько миллионов кубометров! Гибнет рыба, десятки судов встали на прикол... В общем, картина безрадостная... И мы ничем не можем помочь... Создается такое впечатление, что неотвратимо наступает какая-то чертова глобализация природных катаклизмов...

- Что вы имеете в виду?

- Да хотя бы небывалое таяние пакового льда в Антарктиде... Огромные айсберги откалываются от полярного материка и плывут в сторону Южной Америки, Австралии. Подумать только, в Гренландии распускаются подснежники! Такого никогда не было... По крайней мере, со времени начала наблюдений за природными аномалиями. Если так и дальше дело пойдет, могут возникнуть необратимые климатические изменения... Трудно в это поверить, но тогда Европейский континент может не досчитаться многих стран.

Светлов слушал Шургина и впервые за свою президентскую долю не знал, что посоветовать своему собеседнику. Он поднялся и взял с рабочего стола сводку, в которой говорилось о нейтрино. Положил лист перед Шургиным.

- Это последние данные о состоянии... - он чуть было не сказал "о предсмертном состоянии" - нашего светила... Пока, увы, ничего утешительного.

Но Шургин, пробежав глазами по документу, с улыбкой произнес:

- Одно утешает - ждать осталось недолго... Для меня неопределенность хуже некуда! Намного лучше, когда ясно - или туда, или сюда. Думаю, что скоро все прояснится...

- Это хорошо, что ты, Сергей, настроен по-боевому, надо надеяться на лучшее.

- Да нет, я вовсе не оптимист, скорее сухой прагматик. И мне очень не нравится, когда против меня идет природа, которую я почитаю, люблю и стараюсь беречь, но против которой у меня нет козырей...

После Шургина Светлов принял главу МВД Рашида Нургалиева. Тот, как всегда, собран, неулыбчив, по-деловому озабочен. То, о чём сообщил министр, не удивило президента. По сводкам МВД, которые приходят со всех концов страны, население, в общем и целом, ведет себя в среднестатистическом ключе, то есть живет прежними заботами. Кто работал, тот продолжает трудиться, кто строил дом, тот не опустил рук. Всё вроде бы идет нормально, своим чередом... Но за последнюю неделю, особенно в больших городах, в десятки раз возросли продажи спиртных напитков. Причем сильно попивать стала интеллигенция, служащие, бизнесмены. Словом, рестораны и ночные бары переполнены, и дежурным работникам отделов милиции приходится выезжать по срочным вызовам несколько раз за ночь.

- Вы это связываете с последними сообщениями прессы?

- Ту информацию, которая прошла в "Актуальных вестях", СМИ России растиражировали и раздули до таких размеров, что сейчас каждый дошкольник знает, что Солнце наше вот-вот лопнет...

Президент ждал, что еще скажет милицейский генерал. А тому вроде как и доложить больше не о чем. Тогда Светлов заговорил сам:

- Скоро намечается одно важное для россиян мероприятие. Всеобщий молебен, на который, полагаю, соберутся большие массы народа, и я вас прошу обеспечить правопорядок, чтобы люди могли спокойно совершить стояние, чтобы молебен не превратился в какой-нибудь митинг или того хуже - силовую демонстрацию.

- Это связано с церковью? - спросил Нургалиев.

- Это связано с надеждой... - Светлову не понравился вопрос, а разъяснять генералу тонкости предстоящего действа ему не хотелось.

- Разрешите, Владимир Владимирович, поинтересоваться: присутствие на молебне обязательно для всех или только для верующих?

- Никто никого насильно загонять на него не будет. Это должен каждый решить про себя... Кстати, а вы верующий? - вдруг спросил президент.

- Нет, не то воспитание. Скорее, атеист, хотя, как и многие, верю во что-то такое, что находится за пределами нашего опыта, и каким-то образом может на все влиять...

- Это от нашего непонимания сущности всего, что нас окружает. Возможно, мы не осознаем своей ничтожной масштабности, и Космос для нас кажется бесконечным, а Солнце - каким-то необъятно гигантским реактором, от работы которого зависит все живое и неживое... А может быть, это всего лишь зажженная спичка, которая находится на расстоянии чьей-то вытянутой руки...

Нургалиев потупил глаза, ему такие разговоры кажутся чересчур сложными и неактуальными.

- Я об этом никогда не задумывался, - смутившись сказал министр. - Единственное, что меня удивляет, так это количество на Солнце водорода, который, если верить астрофизике, горит и не может сгореть в течение четырех миллиардов лет... И вот теперь вдруг ни с того, ни с сего, на тебе - почти весь выгорел. И именно тогда, когда человечество только-только вошло во вкус научно-технического прогресса. Невольно подумаешь о каком-то дирижере, которому надоело махать палочкой, и он решил сделать перекур. Но я хотел вас, Владимир Владимирович, спросить о другом. Мои коллеги в министерстве и на местах часто спрашивают - будет ли наш президент баллотироваться на третий срок? А что я могу сказать? Извините, товарищи, но я не знаю?

Светлова аж передернуло. Ему не хотелось верить, что глава одного из важнейших силовых ведомств не понимает простых вещей. "А собственно, чего он должен понимать? Что грядет конец света? А может, его вопрос совсем не глупый, а наоборот, это здоровая реакция психически уравновешенного человека? Да и разве я сам не сторонник того, чтобы раньше времени не паниковать и не сидеть, сложа руки?"

- Давайте не будем забегать вперед паровоза. До выборов еще ой как далеко. Но дело даже не в этом. Я не устаю повторять: читайте, товарищи, нашу Конституцию.

- Все так, но понимаете, Конституция это всего лишь белое по черному, а в жизни все по-другому... Вот умер Пиночет, и сейчас на все лады идет спор, мол, кем он был - кровавым диктатором или реформатором, который принес Чили экономическое процветание?

- А как вы, Рашид, сами думаете, кем этот генерал был?

Нургалиев засмущался еще больше, и даже привстал с кресла, но Светлов поднял руку, давая понять, чтобы тот оставался на месте.

- Не воспринимайте мой вопрос, как экзамен, - продолжал президент, - честно признаться, я и сам затрудняюсь решить, по ком звонит колокол - по тирану или прогрессивному реформатору? И что бы было, если бы Альенде не был убит, а остался у власти?

- Я думаю, что из этого ничего хорошего не вышло бы, - министр уже успокоился, и в его тоне появились жестковатые нотки. - Все левые революционеры, придя к власти, обрекали свои страны на нищету и голод... Та же Куба, Северная Корея, теперь вот Венесуэла... Конечно, Пиночет был диктатор, но его тирания оказалась в конце концов полезной для большинства народа. Да, жертвы были, но они были бы в разы больше, укрепись во власти те силы, которые коммунистическую идею предпочитают хлебу. Поймите меня правильно, я не провожу параллелей, но после вашей отставки страна может отпрянуть назад и вообще... Некоторые даже думают, что могут начаться непредсказуемые метаморфозы...

В кабинет вошел Тишков и доложил, что звонит президент США Грейс.

- Давайте, Рашид, наш разговор отложим на более подходящее время, - сказал Светлов и протянул Нургалиеву руку. - Передайте коллегам от меня привет и уверения, что страной после выборов будет руководить достойный человек. А такой у меня на примете уже есть.

Когда министр вышел, президент поднял трубку и попросил Тишкова соединить с переводчиком. Тот уже ждал и был готов к работе. Через несколько минут связь с Вашингтоном была налажена, и Светлов услышал голос Грейса. Бодрый, без ноток уныния и апатии.


- Привет, Владимир, - сказал по-русски Грейс, и это у него получилось неплохо.

И Светлов подыграл, ответив по-английски:

- Nice to hear from you, George! Hope you"re OK. (Я рад тебя, Джорж, слышать. Надеюсь, ты в порядке).

Дальше разговор пошел через переводчика.

- Если не считать того, что на Аляске расцветают тюльпаны...

- Ну, этим ты меня не удивишь, у нас в Архангельской губернии уже грибы выросли, так что у нас с тобой одни и те же проблемы... Что будем делать?

- Радоваться, весна идет, а мы с Лорой очень ее любим, хотя осень у нас, конечно, красивее... Но если без шуток, меня интересует безопасность ваших атомных станций и я хотел бы получить от тебя заверения...

- Не много ли, Джорж, на себя берешь? - со смешком поинтересовался Светлов. - Впрочем, американцы всегда чувствовали себя хозяевами положения... Но если это так, то тебе встречный вопрос: а что твой конгресс намерен делать... ну, ты понимаешь, что я имею в виду... Ведь он уже однажды принимал решение в отношении тепловой смерти Вселенной и тогда, кажется, номер прошел... Катаклизм не состоялся...

- Владимир, я понимаю и ценю твой юмор, но, не впадая в панику, скажу, что на этот раз все гораздо серьезнее и, быть может, необратимее. И все-таки будем надеяться на лучшее. Идею вашей церкви провести молебен у нас поддержали... Он пройдет во всех штатах, хотя я не представляю, как, например, молитвы мормонов будут сочетаться с молитвами лютеран, католиков и православных.

- Ничего, страшного. Если отцы церкви захотят, найдут общий язык. Ты же знаешь, в России много конфессий и более ста народностей, так что мы с тобой почти в одинаковых условиях.

- Тогда давай договоримся о дне, когда этот молебен проводить.

Светлов стал вспоминать последний разговор с патриархом Тихоном II.

- Если не ошибаюсь, синод русской православной церкви с этим уже определился - пятница первой декады декабря. Важен настрой, надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю...

- Спасибо, Владимир, мне только остается пожалеть, что не ты мой вице-президент!

Светлов тут же парировал:

- Ты, Джорж, напоминаешь мне старого ханжу... Говоришь приятные вещи, а сам не можешь подействовать на своих конгрессменов. Спрашиваю в последний раз - когда, наконец, отмените лицемерную поправку Джексона-Вэника? Это же России связывает руки, хотя евреев у нас уже давно никто не притесняет.

- Как же не притесняет, если в синагоге устраивают резню?

- А у вас во всём полный ажур? А как понимать тот факт, когда по телевизору на весь мир транслировалась сцена погони, а затем жестокого избиения полицейскими негритянского юноши? Или расстрел в университете...

- Ну, это всего лишь печальные недоразумения.

- Вот и резню в синагоге ты воспринимай, как печальное недоразумение! И вообще, Джорж, давай сверять наши поступки по одним часам.

- Уж не по московским ли? - ехидно перебил Светлова Грейс.

- Хотя бы по среднеевропейскому времени. И тебе и мне не так будет обидно. А насчет несоблюдения прав человека, в чем твоя администрация постоянно упрекает Россию, скажу тебе так: не суди да не судим будешь. И вообще, что сейчас скажет твой конгресс, когда права на жизнь всего человечества находятся под вопросом - быть ему или не быть? Что, и против Солнышка примите поправку Джексона-Вэника?

- Извини, Владимир, тебя я уже вижу не только в роли моего вице-президента, но еще и Госсекретаря! Кстати, какой у тебя IQ?

- Питерский! А если серьезно, дело тут не в наших с тобой умственных коэффициентах, а в обычном здравомыслии. Я тебя всегда считал мужиком здравомыслящим.

Светлов, конечно, лукавил, но, в общем и целом, Грейс был ему симпатичен. Как Ельцин, с его из рамок вон выходящими закидонами.

И само собой, Грейс не удержался от тривиального вопроса, к которому, однако, Светлов был готов:

- Скажи, Владимир, в какого Бога ты веришь? Я всегда полагал, что люди твоей профессии, и тем более при советском режиме, безнадежные атеисты.

Светлов решил ответить словами почитаемого им Гете:

- Вера - это радужный мост между небом и землей, всем на отраду; но из странников каждый видит его по-разному, в зависимости от места, где находится...

Но у переводчика возникли затруднение, он никак не мог подыскать эквивалент слову "отраду", которое в его интерпретации прозвучало как "радостная печаль" Светлов по-русски поправил толмача: "При чем тут печаль? Просто радость, удовольствие..."

- Что же касается людей моей профессии, - продолжал Светлов, - то они тоже разные, и предпочтения у них разные. И не все поголовно исповедуют воинствующий атеизм. У немцев во время войны на пряжках ремней было написано "С нами Бог", но Бог оказался не с ними, а с нами, атеистами... Вот и попросим его еще раз побыть с нами...

- Гениально! Ты, Владимир, на неделю зарядил меня оптимизмом, и теперь, я верю в положительный исход. Вот только беспокоит, чтобы молебен не испортили террористы. Они ведь ни перед чем не остановятся! Ты меня слышишь?

Но Светлов тоже уловил абсолютную тишину и понял, что связь с Вашингтоном прекратилась. И действительно, голос переводчика произнес:

- Владимир Владимирович, из-за магнитных бурь на Солнце связь прервалась. Попытаться еще раз соединиться?

- Не надо, сеанс окончен, - и президент положил трубку.

"Какая разница между мной и Грейсом? - спросил себя Светлов, и, не колеблясь, ответил: - Мы оба смертны и абсолютно беспомощны. И власть нам обоим уже не в радость, она всего лишь функция, обязанность перед нашими народами. Однако разговор наш был скорее легкомысленным, чем по-государственному важным. Может, это потому, что мы оба понимаем, куда качнулся маятник и откуда он может не возвратиться? Да и о чем нам говорить, когда ни у него, ни у меня нет бóльшей заботы, чем бороться с искушением послать все к чертям собачьим и..."

Раздавшийся звонок отвлек президента от мрачных мыслей и он, подняв трубку, произнес:

- Алло, я вас слушаю.

Из Министерства обороны звонил Сергей Ивашов. Как всегда, жизнерадостный и уверенный в себе. Друг, соратник и, не исключено, что - наследник престола...

- Когда это знаменательное событие произошло? - спросил Светлов и, видимо, получив ответ, удовлетворенно кивнул головой и легонько постучал ладонью по столешнице. - Прекрасно, для америкосов это будет неплохой сюрприз... Я не против, говори, когда это мероприятие намечается.

Речь шла о постановке на дежурство нового ракетного комплекса "Тополь-М", который, если верить заверениям военных, не имеет аналогов. "Тополь" нельзя сбить с курса, нельзя перехватить ракетой, и в случае ракетно-ядерного конфликта он может стать неуязвимым оружием.

К концу дня Сергей Ивашов приехал в Кремль и уже лично и обстоятельно доложил Верховному о достигнутой российскими конструкторами победе. И вдруг предложил:

- Завтра я выезжаю на место дислокации, в леса Кировской области, не хочешь присоединиться? Пожалуй, тебе это будет интересно.

- В котором часу?

- Спозаранку... Думаю, к десяти быть там...

- Транспорт?

- Армейская вертушка. Так - как, летим? Этот "Тополь" стоит увидеть!

Президент смотрел на улыбающееся, довольное лицо Ивашова и спрашивал себя: "Неужели он не понимает, что в мире всё стремительно теряет цену? На кой черт нужен этот "Тополь", если не сегодня завтра рванет так, что вся Галактика содрогнется..."

И тут же устыдился своей слабости. Мысленно одернув себя, поклялся не думать об ЭТОМ.

- Согласен, летим, посмотрим, что за монстра приготовили наши доблестные инженеры... - Светлов что-то зачеркнул в календаре, а на другом листке написал несколько слов. - Кто еще полетит?

- Балуевский, главный конструктор со своей свитой и армейский телеоператор. Я думаю, не грех будет показать всему миру наше детище, а то мы о нем говорим уже пятнадцать лет...

- Насколько я понимаю, это мобильный комплекс, следовательно, о его дислокации ни гу-гу?

Министр пояснил:

- Но а как же иначе, конечно, все мероприятия проводятся под грифом "Совершенно секретно", а для СМИ местом базирования мы назовем... ну, например, Ивановскую область. Все равно никто не проверит.

Однако этой поездке не суждено было сбыться. Президента отвлекли другие, более неотложные дела.


Глава двадцать шестая


Мазуров выполнил просьбу арестованного Горланцева: принес ему селедку в банке, горячую картошку, обильно посыпанную укропом, и две головки репчатого лука. Не забыл и про "мерзавчик" водки, купив его по пути на Лубянку. Расчет был простой: во-первых, показать задержанному, что с ним считаются, а значит, уважают его статус. Во-вторых, имелся в виду чисто прагматический расчет на то, что спиртное развяжет язык строптивому продюсеру.

Главный же сюрприз для Горланцева покоился в кармане полковника - аудиокассета, переданная в ФСБ каким-то анонимным "доброжелателем".

Когда в следственную комнату ввели задержанного, Мазуров понял, что сутки, проведенные в подвале, наложили свой отпечаток не только на внешность задержанного, но и на его дух. Спесивый продюссер был подавлен, а рыжая щетина, заметно пробивавшаяся на его впалых щеках и остром кадыке, придавала ему неряшливый, запущенный вид.

- Как настроение? - спросил Мазуров и положил на стол целлофановый пакет. - Если плохое, сейчас мы его поправим. - И он начал вытаскивать гостинцы. - Вот атлантическая сельдь, правда, под маринадом, это картошечка... с укропчиком, как заказывали... а это лучок, хотя не в колечках, но это не проблема... Так что можете приступать...

Горланцев взирал на действия полковника с тупым безразличием, и Мазуров это тотчас же отметил.

- Но это еще не все, - и он извлек из бокового кармана плоский двухсотграммовый флакончик водки. - Так что я ваш заказ выполнил полностью. Всё по честному.

- Смешно, - скривившись, произнес Горланцев. - Хавайте это сами, а мне нужен адвокат!

Мазуров демонстративно взглянул на часы.

- У нас в запасе еще пара часов. Поговорим, а там видно будет.

- Мне и так все ясно... Хотите пришить дело о разглашении государственной тайны?

- И не только это, - полковник, отодвинув в сторону выставленную на стол снедь, вытащил из кармана диктофончик. - Сосредоточьтесь, Горланцев, и не говорите потом, что я был к вам несправедлив... - И Маузров нажал на клавишу play.

Зазвучавшие голоса были отчетливо узнаваемы. Услышав первые слова, Горланцев заметно побледнел, что, естественно, не ускользнуло от внимания полковника.

- Узнаете собеседницу? - спросил Мазуров.

- Это не доказательство, - не очень убедительно огрызнулся Горланцев и попросил сигарету.

- Курите, - Маузуров положил перед Горланцевым пачку и зажигалку. - Курите и, если хотите, можете попробовать прокомментировать этот диалог.

- Снимите с меня наручники.

- Ничего, с сигаретой справитесь и так.

На кассете был записан разговор между Горланцевым и Нилой Штольневой. Полковник прокрутил пленку немного вперед.

- Вот здесь вы явно злоупотребляете своим служебным положением, принуждая Штольневу выйти в эфир.

Послышался записанный на кассете голос Горланцева: "Только ты не строй из себя девственницу, тем более что Зоя Космодемьянская из тебя плохая получается... Я тебе заплатил? Да, заплатил и неплохо - тридцать штук, а за что? Чтобы ты подготовила и дала в общем-то безобидную информацию... Подумаешь, великий секрет! Да таких секретов сейчас пруд пруди, все засекречено! А задача хорошего журналиста - любую информацию сделать достоянием гласности. Ибо каждый секрет - это прежде всего обман народа. Я же не ради себя, я о человечестве пекусь, хочу предупредить... Так что давай не будем киснуть, бери себя в руки и начинай готовиться к эфиру. И помни, ты должна показать зрителям этот байкальский документ крупным планом".

Мазуров, еще немного прокрутил пленку.

- Слушаем дальше...

Голос Штольневой: "Я не могу этого делать, мне стыдно перед Виктором и вообще..."

Голос Горланцева: "Стыдно? Боже мой, какой цинизм! Ей, видите ли, стыдно... А тебе не стыдно было брать у меня деньги? Или тебе показать наши с тобой кувырканья на мой даче?"

Штольнева: "Какой же ты подлый... На все пойдешь лишь бы получить лишнюю копейку... И какая же я дура, поверила, надеялась, что имею дело с порядочным человеком..."

Горланцев: "Только давай без соплей! Тебя никто не насиловал, сама раздвигала ножки, и делала это с большим энтузиазмом. Или хочешь, чтобы эти милые сценки я продемонстрировал Виктору?"

В динамике раздался шум возни, крики, плач.

Штольнева: "Ну и сволочь же ты! Отдай кассету! Не смей, а то буду кричать!."

Горланцев: "Давай, начинай звать на помощь! Люди честные, вы только посмотрите, в какой позе я..."

Штольнева: "Только попробуй, подонок, эту грязь показать кому-нибудь! Сам сядешь! Думаешь я буду молчать, ради кого и чего ты проталкиваешь эту информацию? Нашелся гуманист, он, видите ли, о человечестве беспокоится! Да ты самая распоследняя сволочь, и кроме бабок и п...ды тебя больше ничего на свете не интересует!"

Горланцев: "Если хочешь остаться без башки, иди, стучи! Это еще надо доказать. Я делал обыкновенный бизнес, в котором, между прочим, есть и твоя доля. Так что давай не будем. Отправляйся в аппаратную и сделай так, чтобы эта информация прошла. И, пожалуйста, сделай другую заставку. В прошлый раз Солнце было какое-то аляповатое. Не Солнце, а карикатура на него... Впрочем, черт с ним, пусть это изображение остается, только добавьте к нему стилизованный черный квадрат. Пусть компьютерщик изобразит его в виде прилетающего из глубин Космоса черного листа. Сначала он как бы обернет Солнце, а затем превратится в четкий черный квадрат, затмевающий светило... Иди, перестань хныкать, мы все равно друг без друга, как нитка без иголки..."

Затем снова плач Штольневой, неразборчивые слова, и совершенно отчетливый голос Горланцева: "Вот и замечательно, перестали лить слезки, сходи к студийному визажисту, пусть уберет с твоего личика следы влаги... О кассете забудь, неужели ты могла подумать, что я на такое способен?"

Голос Штольневой: "Ты на всё способен!"

Горланцев: "Не более, чем любой другой человек, привыкший к сладкой жизни. Прошу тебя, иди, приведи себя в порядок и приступай к работе. Я дал Роберту слово, что информация сегодня пройдет в эфир, в противном случае придется возвращать деньги".

Голос Штольневой (уже спокойнее): "Я отпустила домой дикторшу Заплатину, некому выходить в эфир..."

Это была явная отговорка, и Мазуров это прекрасно понимал.

Голос Горланцева: "Сделаешь сообщение сама!"

Штольнева: "С такой раскисшей физией?.."

Горланцев: "Зато будет более правдоподобно... Какая информация, такое и выражение лица... Ты же не первомайский репортаж с Красной площади будешь вести, так что насчет своей внешности не беспокойся".

Пленка крутилась, но какое-то время голосов не было слышно. Горланцев пытался что-то сказать, но Мазуров жестом руки остановил его:

- Минуточку, послушаем последние фразы.

Голос Штольневой: "Если со мной что-то случится, вся вина ляжет на тебя..."

Горланцев: "Я на все согласен и готов принять вину за смерть Христа, Троцкого, Кеннеди, Ленина-Сталина и за все войны, которые были на Земле. А чтобы с тобой ничего плохого не случилось, выполни свой гражданский долг и сообщи человечеству о грозящей ему космической катастрофе!"

Мазуров выключил диктофон. Оба молчали. Но полковник хранил молчание потому, что избрал такую тактику поведения, а Горланцев - по причине своей растерянности. И именно в силу этого обстоятельства у него не выдержали нервы, и он заговорил первым.

- Вы думаете, полковник, что намертво меня захомутали?

Мазуров продолжал молчать. Он медленно затягивался сигаретой и не торопясь сбивал в пепельницу пепел. На его лице не было выражения торжества победителя. Оно было спокойным, если даже не безучастным.

Не увидев реакции на свои слова, Горланцев продолжал.

- Вы ничего не докажете... - В его тоне завибрировали истерические нотки. - Для предъявления мне обвинения у вас нет оснований. Я не должностное лицо и работаю на компанию по договору...

- По договору? С кем именно? - оживился полковник.

- С телекомпанией...

- А кто такой Роберт?

- Это к делу не относится...

- Ладно, пусть пока этот Роберт останется в прикупе, - Мазуров затушил сигарету. - Почему вы решили заменить заставку? И почему понадобился черный квадрат?

Горланцев мгновенно отреагировал.

- Легкий вопрос... Это дело вкуса... Если хотите - элемент эстетического оформления.

- Тогда почему в первом варианте все было по-другому?

- Все течет, все меняется, - уже бодрее заговорил Горланцев. - Не вижу в этом преступления.

И вдруг, словно выстрел, прозвучал вопрос Мазурова?

- Почему вы решили убить Штольневу?

Полковник заметил, как сжались челюсти задержанного и на заострившихся скулах появилась мертвенная бледность. А в брошенном на него взгляде бессилие боролось с ненавистью.

- Вы говорите, да не заговаривайтесь, - выкрикнул Горланцев. - Впрочем, следуя вашей логике у меня и в самом деле была причина для ее устранения... Ведь так?

Мазуров открыл свой кейс и вынул еще одну аудиокассету. Вставив ее в диктофон, сказал:

- Пожалуйста, Горланцев, будьте внимательны. - Полковник включил магнитофон.

Они услышали шум, неясный звук... и вдруг совершенно отчетливый звон стекла, и женский крик: "Гарик, что ты делаешь, я же разобьюсь!"

Полковник достал из кейса сложенный вчетверо лист бумаги и развернул его. Это был план 12-го этажа телестудии.

- Что, Григорий Владимирович, вам и сейчас нечего сказать? - и Мазуров положил ладонь на план.

Но Горланцев, будучи тертым калачом, решил бороться до конца:

- Вы ничего не докажете... Ничего, потому что это ваша оперативная разработка, которую суд не примет во внимание.

- Ошибаетесь, Горланцев, это отнюдь не то, что вы тут себе нафантазировали. Смотрите сюда. - Палец полковника заскользил по плану и остановился на прямоугольнике, обозначающем дверь. - Куда ведет эта дверь?

- Я не экскурсовод...

- Хорошо, принято к сведению. Тогда я вам расскажу, что здесь к чему... За этой дверью кабинет специального корреспондента Поспелова, который в 16.04 собирался брать по телефону интервью у заместителя прокурора Московской области. А за минуту до этого мы прервали передачу Штольневой. И, видимо, в расстроенных чувствах она прошла по коридору, чтобы направиться вот в эту дверь. - Полковник указал на прямоугольник, который находился напротив кабинета спецкора. - Видимо, она хотела выйти на лестничную площадку, чтобы покурить. И в момент, когда она оказалась рядом с торцевым окном, ее толкнули в спину и... Крик - это вполне объяснимый, рефлекторный сигнал о помощи или же... призыв к человеку, который несет смерть... В голосе Штольневой и изумление, и страх, и, пожалуй, в высшей степени разочарование. Ведь, несмотря на ваши с ней сложные отношения, она считала вас близким человеком.

- У человека, решившего покончить счеты с жизнью, происходит помутнение мозгов... И это может носить разные формы вербального выражения, вплоть до самых невероятных... -Горланцев сцепленными наручниками руками пытался вытащить из пачки сигарету. - Находясь под впечатлением нашего с ней разговора и вашего наезда на телекомпанию, Штольнева могла потерять адекватность восприятия и потому эти ее слова еще не доказательство моей вины.

Мазурова поразила изворотливость продюсера. Однако у полковника в запасе был еще один козырь.

- Мы допросили всех, кто в ту минуту вас видел. Тот же Поспелов, услышав звон стекла и крик Штольневой, выбежал в коридор, где, увидев разбитое стекло, хотел кого-то позвать. Он заглянул на лестничную площадку, где обычно кто-нибудь курит, и застал там лишь одного человека. Бледного, с трясущимися руками... Догадываетесь, кто это был? Причем, дверь в курилку была приоткрыта, и вы не могли не слышать и не выбежать в коридор, как это сделал Поспелов. Это был бы нормальный ход вещей... Итак, задаю вам контрольный вопрос, от которого будет зависеть вся ваша дальнейшая судьба. - Полковник выдержал паузу, но поскольку никакой реакции от задержанного не последовало, отрубил: - Горланцев, вы готовы сотрудничать со следствием? Вопрос серьезный, поэтому можете не спешить с ответом.

- Я бы с удовольствием с вами посотрудничал, но не вижу смысла. Вы меня и так через 72 часа выпустите... Презумпция невиновности выведет меня отсюда, - Горланцев попытался изобразить улыбку, но получилась лишь жалкая гримаса.

Мазуров нажал на кнопку тревожного звонка. В следственную камеру вошел прапорщик и застыл у двери.

- Доставили? - спросил его полковник.

- Так точно!

Мазуров взглянул на часы:

- Тогда вводите.

- Есть! - козырнул надзиратель и вышел из помещения. Через несколько минут он снова появился, но уже не один. Впереди него шел высокий широкоплечий человек, с лицом одутловатым, словно после долгого сна. Одутловатость эта объяснялась просто: после газовой атаки, учиненной в Большом Балканском переулке смотрительницей Федосовой, мужчина перенес тяжелый анафилактический шок, который едва не лишил его жизни. Газ для него оказался острейшим аллергеном.

Третьим шел оператор ФСБ с видеокамерой в руках.

- Садитесь, Сундуков, - сказал Мазуров и указал рукой на один из трех железных стульев у стены. От его внимания не ускользнуло изменившееся выражение лица Горланцева. Оно сделалось землисто-серым, поросшие рыжеватой щетиной скулы еще больше заострились.

Приказав прапорщику остаться в камере, Мазуров начал очную ставку, о чем и поставил фигурантов в известность.

- Предупреждаю, - начал Мазуров, - видеозапись будет протокольным документом в процессуально-следственных действиях. Поэтому прошу стороны говорить внятно и на мои вопросы отвечать четко и ясно. Это в ваших же интересах. Итак, вопрос к вам, Горланцев: - Вы знаете этого человека?

- Нет, впервые вижу...

Полковник взглянул на Сундукова.

- Вам знаком этот гражданин? - полковник указал рукой на Горланцева.

- Только визуально. От него я получил автомат "узи" и фотографии людей, за которыми нужно было установить слежку, приказав в случае чего не церемониться. Вплоть до устранения...

- Когда и где это произошло?

- Устранение?

- Нет, где вы с Горланцевым впервые встретились и когда получили от него задание на устранение?

- Если не ошибаюсь, это было еще в июне, встреча состоялась в Александровском саду, у фонтанов.

- Как он вышел на вас?

Сундуков, видимо, предварительно основательно допрошенный, отвечал с пионерской готовностью и без промедления.

- Он мне позвонил, и мы договорились встретиться. Представился сотрудником вашего... то есть ФСБ... и завел разговор об украденной из Третьяковки картине.

- Название можете вспомнить?

- Да его в гробу буду помнить! "Черный квадрат"... Сначала я даже слушать не хотел, но этот человек был настолько убедителен, что я согласился поискать эту пачкотню...

Мазурову такая оценка картины показалась любопытной, и он спросил:

- А почему вы картину, которая хранится в Третьяковской галерее, так неуважительно называете?

- Хранилась... - поправил полковника Сундуков.

- Хорошо, хорошо, хранилась... Так почему вы картину, которая является достоянием главного музея страны, называете пачкотней?

Горланцев исподлобья следил за Сундуковым, видимо, ожидаемый ответ и для него был важен.

- Ну, я же не полный кретин... Прежде чем соглашаться иметь с ней дело и подставлять себя под уголовную статью, я кое-что об этой, с позволения сказать, картине узнал. Побывал в библиотеке, посмотрел художественные альбомы и вообще... Слепому понятно, что это вовсе не картина, а самая настоящая малярная клякса в виде квадрата. Причем, скособоченного какого-то, видно, тот, кто его малевал, был с хорошего бодуна.

Полковник перелистал бумаги и задал вопрос Горланцеву:

- Скажите, Григорий Владимирович, с какой целью вам понадобился "Черный квадрат" художника Малевича?

Горланцев скрежетнул зубами и сквозь сжатые челюсти прошипел в сторону Сундукова:

- Дешевка! - И, подсобрав губами слюну, плюнул прямо на стол.

- Давайте хотя бы здесь не будем хамить, - спокойно отреагировал полковник и, оторвав лист бумаги, стер со стола плевок. - Ну, так зачем вам, Горланцев, понадобился именно этот "Черный квадрат"?

- Потому что он первый и самый знаменитый... - со знанием дела сказал Сундуков. Конечно, проще бы было украсть другой, Потанинский, который сейчас находится в Эрмитаже... откуда тащат всё и все, кому не лень... Но люди хотят иметь перед глазами самое знаменитое полотно Малевича, которое тот намалевал в 1913 году. Если не ошибаюсь для оперы "Победа над Солнцем"...

- Верно, - согласно кивнул Мазуров, - либретто написал автор знаменитого стихотворения "дыр бул щыл убещур" Алексей Крученых, а музыку сочинил Михаил Матюшин, возглавлявший в 20-х годах группу "Зорвед", то есть "зорко видеть". Ну а Малевич... Этот парень стал сценографом "Победы над Солнцем". И вот сейчас мы пожинаем плоды этой футуристической троицы.

Сундукова, исполнившего свою роль, увели.

- Ну, и как же вы, Горланцев, хотели распорядиться этим произведением? - По лицу Мазурова пробежала тень улыбки.

Продюсер же, снова обретя самообладание, глубоко задумался. Было заметно, как он волнуется и трусит. Наконец, прозвучал ответ, который ничуть не удивил полковника.

- Все теряет смысл, и от того, что бы я сейчас ни сказал, ничего уже не изменится. Но меня, полковник, удивляет ваша въедливая настырность. До всего хотите докопаться, хотя, возможно, времени у вас... у всех нас, осталось с гулькин нос...

- Вы имеете в виду победу над Солнцем?

- А хоть бы и так!

Мазуров встал и, обогнув стол, оказался за спиной Горланцева.

- Интересно получается, Григорий Владимирович! А сами вы, когда инспирировали телепередачу об апокалипсисе и когда толкали Штольневу в пропасть, о конце света и не думали? Почему такое несоответствие? А я скажу почему. Потому что ваши глаза и ваша душа были ослеплены зелеными бумажками, ибо давая такую информацию в эфир, вы тем самым выполняли свои договорные обязательства перед Соросом. Да, да, перед господином Джорджем Соросом, он же Дьордь Шорош, который вам заказал напугать весь мировой бизнес, что по его замыслу должно привести к всеобщему хаосу на рынке ценных бумаг. Привычное для него занятие. Конечно, господин Сорос делал это не лично, а через некоего Роберта Дворкина. Хотите увидеть доказательства? - Маузров снова открыл свой кейс и взял в руки видеокассету.

- Не надо, я не сомневаюсь, что доказательства у вас всегда найдутся...

- И сколько зеленых американских рублей он за вашу провокацию заплатил?

- Всё, что вы нашли в сейфе...

- Полмиллиона? Неплохой гонорар для такого мелкого мошенника, как вы. К сожалению, приходится констатировать, что из-под статьи мошенничество вы попадаете под убойную 105ю, и теперь вам от правосудия не отвертеться.

Дверь следственной комнаты открылась, и на пороге появился человек в форме ФСБ - старший оперуполномоченный майор Боголюбов. Он подошел к столу и положил на него несколько листов бумаги. Мазуров вернулся на место и стал читать принесенные документы. Это были протокол по проведению обысков на квартире и даче Горланцева и Акт Роспотребнадзора. Последний особо заинтересовал полковника, и он не отрывался от него, пока не дочитал до конца.

- Вот это находка так находка, - произнес Мазуров.- Оказывается, вы, Горланцев, многостаночник! Ну и правильно, нельзя держать все яйца в одной корзине. - И вопрос к Боголюбову: - А свидетели по этому делу будут?

- Более тысячи человек, многие из них самостоятельно обратились в Роспотребнадзор, в Управление по борьбе с экономическими преступлениями. Я думаю, у следствия с доказательной базой проблем не будет. Есть даже факты самоубийств по причине больших проигрышей.

- Спасибо, майор, действуйте по плану. - И Мазуров снова повернулся к Горланцеву, который продолжал исподлобья наблюдать за ним. - Оказывается, вы, Григорий Владимирович, еще и большой босс в игорном бизнесе! Это же надо - 540 одноруких бандитов почти в самом центре столицы! Молодец, ничего не скажешь! Только зачем нужно было свой игорный бизнес оформлять на бомжа? Но беда ваша даже не в этом... Вот экспертное заключение специалистов: почти у всех ваших игровых автоматов заводские чипы заменены на подделки. Сплошной контрафакт! - Мазуров взглянул в направленный в его сторону объектив видеокамеры и с ударением проговорил: - А это значит, что с помощью своих подкрученных автоматов вы по-черному облапошивали клиентуру, ибо отдача ваших автоматов не превышала двадцати процентов... Люди просаживали деньги и платили за это жизнями.

- Как будто я один такой, - вскинулся Горланцев. - На этом весь российский бизнес держится...

- Ну, не скажите, не все жулики... Но дело даже не в этом. Дело в том, что на вашей даче, в саду, в яме с компостом, обнаружен тайник, в котором хранились деньги. Вернее, их самый надежный эквивалент - золото. Почти пуд. И оружие - целый арсенал. Вот протокол обыска, можете взглянуть, имена понятых, все по закону... Кстати, зачем вам, продюсеру, три пистолета "глок", автомат Калашникова, диверсионный нож, десять шашек тротила и ящик патронов?

У Горланцева перехватило дыхание, сознание поплыло. Первым это заметил стоящий у двери прапорщик. Он подошел к полковнику и тихо что-то сказал.

- Давай сюда медицину! Быстро! - приказал Мазуров. - Держитесь, Григорий Владимирович, сейчас явится врач, а пока расслабьтесь, дышите глубже и все будет о,кей. Это нормально - стресс, нервы... А что вы хотите - большие деньги требуют больших волнений. - Мазуров дал знак оператору, чтобы тот прекратил съемку и снял с задержанного наручники.

Очень скоро явившийся врач измерил Горланцеву кровяное давление и взял тест на сахар.

- Немного подскочило, но это не страшно. Сахар тоже в норме. - констатировал врач. - Дадим понюхать нашатыря, и очнется.

Горланцев, действительно, очень скоро пришел в себя и даже попросил у Мазурова сигарету.

- Мы можем продолжать разговор? - Спросил полковник врача.

- Можете, но не очень долго...

- Нам остался сущий пустяк. Пять минут, не более...

Когда врач ушел, и на Горланцева снова были надеты наручники, Мазуров задал ему нудный вопрос:

- Итак, Горланцев, с какой целью вы, с помощью наемного киллера, охотились за картиной "Черный квадрат", кисти художника Казимира Малевича, хранящейся в Третьяковской галерее?

То, что поведал ему раскрепощенный дибазолом и релаксатором Горланцев, не лезло ни в какие рамки. Даже в самые футуристические. Оказывается, Горланцев захотел расширить свой бизнес и, играя на предрассудках и невежестве российских нуворишей, решил организовать контору по прокату произведений искусства. То есть, картин знаменитых художников. Идея была не нова, ибо многие музеи уже давно негласно практиковали сдачу в аренду своих сокровищ. Но наш бомонд оказался очень капризным, особенно та его часть, которая безнадежно заражена бациллой снобизма. Ей уже скучны Репины, Коровины, Кустодиевы. Это старо и не модерново. Нуворишам подавай Сальвадора Дали, Энди Уорхолла. И как тут обойтись без своего отечественного супрематиста Малевича?

- И сколько вы намеревались брать за "Черный квадрат"?

- В зависимости от заказчика... Но не менее тысячи долларов за сутки.

- И вы думаете, таких любителей нашлось бы много?

- Но если гнусная попса, типа татуированных лесбиянок, за Новогодний вечер может заработать от 20 до 100 тысяч баксов, то Малевич... Да вся правая интеллигенция помешана на авангарде, все либералы спят и видят себя в компании Булгакова, Малевича или того же параноика Уорхолла... - Горланцев сглотнул слюну. - Они такие же гнилые и в политике, для них - чем хуже обстоят дела в стране, тем лучше для их снобистского самолюбия. Это их стиль и образ мыслей. Все сделать наоборот, изнанка - это их поле деятельности. Эх, полковник, какой же вы чурбан, ни черта не понимаете ни в искусстве, ни в политике!

- Зато, надеюсь, я не последний невежда в юриспруденции... - Мазуров взглянул на свои ручные часы. - Вот видите, Григорий Владимирович, мы с вами и уложились в 72 часа. Сейчас поедем в суд, где я испрошу для вас меру пресечения.

Полковник отпустил телеоператора и прапорщика, и когда они вышли, Горланцев спросил:

- Полковник, а вы верите в конец света?

- К вашему делу это не относится, - и Мазуров стал складывать бумаги и диктофон в кейс. - Пока он не наступил, я буду делать свою работу.

- А если я вам предложу компромисс...

- Предлагайте, только не очень многословный.

Горланцев, понизив голос, и вытянув через стол худую шею, проговорил:

- У меня, кроме того, что вы нашли в компосте, есть еще кое-что материальное... Если вы поможете мне отсюда выбраться с наименьшими потерями, я могу с вами поделиться... Распоряжусь сразу же, как говорится, не сходя с места, и завтра вы станете очень богатым человеком.

- А к чему мне богатство? Сами говорите о конце света...

- А если он не наступит?!

- Вот это и будет для меня самым ценным сокровищем. - Мазуров позвонил и вызвал охрану. До ее появления была еще минута, и он спросил задержанного: - Скажите, Горланцев, а где сейчас находится "Черный квадрат"?

- Спросите у Сундукова, он за его поиски получил неплохой аванс... Но, я думаю, вы это полотно уже никогда не найдете - его ищут фанатики, а этот сорт двуногих тварей, которые даже самое безнадежное, дело доводят до конца.

- Вы имеете в виду пенсионеров, охотящихся за "Квадратом"?

- Боюсь, что пенсионеры это только ширма, за которой стоят чистоплюи от искусства. Впрочем, для меня это все в прошлом... Жаль, полковник, что мы не нашли общего языка, и вам придется очень крепко попотеть, чтобы доказать мою вину в убийстве Штольневой... За остальное я готов отвечать, но это ведь мелкие брызги по сравнению с мокрым делом... Не так ли, гражданин полковник?

Мазуров проигнорировал вопрос Горланцева и уже на пороге спросил:

- Зачем вам понадобилась заставка в виде черного квадрата? Я имею в виду последнюю передачу Штольневой?

- Это моя прихоть и, если хотите, сигнал будущим моим клиентам, жаждущим лицезреть это творение.

Полковник не стал комментировать ответ продюссера. Вместе с прапорщиком отвел его в камеру, где с Горланцева сняли наручники. Целлофановый пакет со снедью и "мерзавчиком" полковник отдал конвоиру, предупредив его: "Если задержанный откажется брать, распоряжайтесь всем этим по своему усмотрению. В крайнем случае, можете выбросить в мусорник..."


Глава двадцать седьмая


Нуарб сидел у окна и вертел перед глазом трубку калейдоскопа. Видимо, его душе не хватало красок жизни, что, впрочем, не было удивительно. Рос, словно пыльный лопух у дороги, по которой проносились роскошные автомобили, оставляя позади себя сизый манящий шлейф благополучия.

Отец его спился, когда Нуарбу было четыре года, мать сошла с колеи двумя года позже. Но ей повезло: она умерла во сне на лестничной клетке, чего не скажешь о родителе. Того убили на рынке пивной кружкой, проломив череп до шейных позвонков. Мальчугана взяла к себе тетка, у которой была одна комната и пять соседей, каждый из которых пытался его воспитывать. Дело кончилось, вернее, началось в тот день, когда он утащил из подвала три банки вишневого варенья, которое там выдерживал сосед из третьей квартиры. И пошло - милиция, детская комната... Разговор с симпатичным инспектором по делам несовершеннолетних Галиной Ивановной Петровой.

Дал ей слово больше не бедокурить, но не сдержал: стащил в соседнем дворе велосипед и продал какому-то пацану за пистолет, у которого не было бойка и возвратной пружины. А когда летом оказался за городом, залез в садовый домик и украл старенький радиоприемник и складной нож с пилкой для ногтей и штопором. Это уже было серьезно, и его отправили в детскую колонию. Через полгода - детдом в Осташково, где было нудно, и где его для начала побили старожилы. А потом он их отколотил. Но не это запомнилось.

Там, в детдоме, ему впервые попал в руки калейдоскоп, этакая картонная трубочка с переливающимися внутри самоцветами. Он мог часами в нее смотреть, медленно вращая цилиндрик, в котором происходили сказочные превращения. И вот, пройдя тернистый путь разных КПЗ, изоляторов временного содержания, пересыльных пунктов, тюремных камер и лагерей и, наконец, бросив якорь у Марии, ему снова в руки попала эта замечательная игрушка. Только уже не в картонной трубке, а в пластмассовой, и с более яркими стеклышками. Она валялась в чулане, и однажды Нуарб, искавший там по просьбе подруги лейку, увидел этот волшебный прибор и обрадовался, словно встретил старого друга. Теперь он часами сидел у окна, и забавлялся чередованием витражей, возбуждавших в его мозгу невероятные цветные фантазии.

Заверещал мобильник. Нуарб не без раздражения отложил калейдоскоп и взял в руки трубку. Но не сразу врубился, кто звонит. Какой-то Ионов... Кто такой? Где он мог с ним встречаться? Но когда звонивший произнес слово "Портупеев", Нуарб вспомнил, что Ионов - это один из соратников Портупеева, бывший музейный смотритель, с которым он познакомился в больнице.

- Если надо, встретимся, - неприветливо ответил он звонившему. Что-нибудь случилось с Портупеевым? В реанимации? А что с ним? Мотор отказал... Ладно, буду через... - он взглянул на часы, - я думаю, за час управлюсь.

Собрался и отправился в больницу, в которой лежал Портупеев. Благо Мария была на работе, и оправдываться ни перед кем не было нужды. И действительно, в больницу на улице Гастелло он добрался быстро. Там его ждали бывший смотритель Михаил Ионов и молодой художник Игорь Страхов. Последний был слегка под хмельком, с белыми пенками в углах губ и небритый. Зато Ионов был в порядке: аккуратно одет, чисто выбрит, но с доисторической кошелкой в руках, что свидетельствовало об определенном социальном статусе этого опрятно одетого человека. После того как пожатия рук закончились, до ушей Нуарба долетела черная весть:

- Владимир Антонович отмучился, - сказал Ионов и потряс кошелкой. - Я ему нес яблочков, кефирчика, а он... - и смотритель перекрестился, закатив к небу глаза.

- Как же так? - вырвалось у Нуарба. - Вы же сказали, что он в реанимации.

Художник, вынув из губ чинарик, глухо констатировал:

- Был в реанимации, теперь, возможно, уже в морге...

- Да, да, - вытирая слезы, подтвердил Ионов. - Владимир Антонович, хотел что-то вам сказать и настоятельно просил приехать. Видите, как все на свете складывается... Но перед тем как попасть в реанимацию, он попросил меня принести ему бумаги и ручку... Возможно, что-то хотел написать... Быть может, завещание...

- Да о чем вы говорите! - встрял художник. - Какое завещание, он всегда был бессребреник...

- Тогда гоним в морг, - Нуарб развернулся и направился в сторону липовой аллеи.

Ионов со Страховым, переглянувшись, поспешили за ним. Однако встретивший их в морге краснощекий детина в сером халате до колен, сказал, что труп по фамилии Портупеев в его заведение еще не поступал. Они вернулись в главный корпус, где не составило особого труда кое-что разузнать. Мальчишка-санитар, сообразивший, что выносить в больнице утки и катать на рентген больных, лучше, чем идти в армию, разъяснил - да, такой жмурик есть, но поскольку все санитары заняты, в морг его отправят после обхода врачей. А пока он находится в подвале, рядом с трансформатором, и где долго его держать нельзя, поскольку от трансформатора идет тепло.

Они спустились вниз, в бесконечно длинный, продуваемый сквозняками, подвал, вдоль которого тянулся ряд труб, обернутых теплоизоляционной ватой, поверх которой была навита серебристая фольга.

Портупеев лежал на тележке-каталке, в больничной одежде. Первое, что бросилось Нуарбу в глаза, был уголок бумаги, выглядывающей из бокового кармана куртки покойника. Прикрыв собой ту часть, где находился карман с аппетитно торчащим белым уголком, Нуарб наклонился, словно желая хорошенько рассмотреть лицо усопшего, и незаметным движением вытащил бумагу. Сжав ее в кулаке, он обратил внимание на лицо Портупеева. Оно уже было подернуто сумерками смерти... нижняя губа прикушена... Он отчетливо разглядел зубную коронку... Положил руку на грудь Портупеева, со вздохом произнес:

- Как же так, старина, получилось? Мы же еще не все дела доделали... - И словно отклик, неожиданно прозвучала мелодия Интернационала, несшаяся из другого кармана Портупеева.

Нуарб опешил, а стоявший за его спиной Ионов вскрикнул и снова перекрестился. Даже унылый художник вздрогнул и потянулся в карман за сигаретами. Нуарб ощупал пиджак Портупеева, и вынул из его кармана сотовый телефон. Приставил к уху и услышал плачущий женский голос, который, показался ему знакомым. Голос надрывался: "Прости, Володя, сынок, прости, ради Бога! Не смогла удержаться от искушения... И не хотела тебя ввязывать в эту постыдную историю... Это я вынесла его... Сама... Понимаешь, о чем я говорю? Я исполнила желание Казимира Карловича Позументова... Он был хорошим художником, но с трагической судьбой, о чем я старалась не распространяться. Что же касается картины... Прости, ты сделал бы то же самое, ведь эта вещь всегда была пятном в нашей жизни... - Снова послышался плач, пауза, потом чуть окрепший голос продолжал. - Искусство, Володечка, должно быть чистым и свободным от "черных квадратов"... Можешь, взять его в камере хранения на Савеловском, ячейка ? 63, буква "В", набери дату своего рождения... И поступи так, как подскажет твоя душа... А я... Не могу дальше жить. Все потеряло смысл... Ты прости меня, старую дуру, не кори, что так мало уделяла тебе внимания... Моя душа всегда останется с тобой... Храни тебя Бог..."

Речь оборвалась, отдав эфир гудкам. Возможно, вместе с ними оборвалась чья-то жизнь. Нуарб взглянул на экранчик мобильника и поразился: на нем было написано "Угрюмова". В его ушах все еще звучал плач женщины и произнесенная ею фамилия "Позументов"... "Какая прихоть судьбы, какой выверт совпадений", - Нуарб был вне себя, и ему казалось, что сейчас нервы сдадут, и он тоже расплачется.

Он повернулся к замершим в молчании Ионову и художнику. В их взглядах был испуг и непомерное удивление.

- Это что, звонок с того света? - без улыбки спросил художник. - Какая-то чертовщина...

- Наверное, жена Портупеева... - задумчиво произнес Ионов. - Хотя нет, она уже в курсе, я сам слышал, как ей звонил врач... Странные дела, не зря, говорят, грядет конец всему.

- Успокойтесь, - сказал Нуарб и протянул выключенную трубку Ионову. - Это была рекламная акция компании сотовой связи. Мобильник отдайте жене Владимира Антоновича. И будьте здоровы.

Махнул рукой и пошел по коридору. Комочек бумаги жег руку и когда, наконец, Нуарб вышел из подземелья, он разжал пальцы и расправил записку. На ней крупными неровными буквами было написано: "Когда торжествуют праведники, великая слава, но когда возвышаются нечестивые, люди укрываются..." Соломон прав, "ЧК" - дело рук и ума Нечестивого, мой инфаркт - дело моей нечестивой души... Вот мы с Нечестивым и уравнялись..."

Нуарб сунув записку себе в карман, бегом направился на остановку такси и через пятнадцать минут оказался в Сивцевом Вражке. Он еще надеялся застать Угрюмову живой, чтобы расспросить ее... Узнать дату рождения Портупеева... Без этого ему не открыть ячейку ? 63.

Первым, кого он там встретил, был дворник с буденновскими усами, выносящий из квартиры Угрюмовой старое кресло. Нуарб поинтересовался:

- Что случилось с Зинаидой Васильевной?

- Напилась сдуру уксусной эсенции... Рвало кровью, ну а "скорая", сами знаете, это не метеор... Пока добиралась, старушку скрутила судорога, изо рта черная пена пошла... захрипела и... А сосед-пьяница бегает орет благим матом, пока ко мне не прибежал... А что я могу?.. Позвонил в "скорую", но опоздал вот... Уже смирилась...

Нуарб тронул дворника за рукав.

- А к чему такая спешка? Я имею в виду ее вещи... Может, у нее есть родственники, а вы тащите чужое...

- Да никого у нее нет... Лет сто назад был какой-то сожитель, художник или маляр, да и того посадили и, наверное, уже давно лапти отбросил.

- А сын?

- А кто ж его знает. Может, и есть, только я за тридцать лет работы у этого дома никакого сына не видел. Но я поставил в известность домоуправа, так что все в курсе.

- Ну, если так, - Нуарб раздумывал, как попасть в комнату Угрюмовой. Сказал дворнику: - Давайте я вам помогу таскать вещички.

И дворник вдруг насторожился и, изогнув седую бровь, спросил:

- А вы кем ей доводитесь? Сват, брат?

- Все проще, я ее коллега по музею, когда-то вместе работали... Да мы с вами уже однажды виделись, тогда вы были в тюбетейке.

- Это меняет дело, но все равно всё самое тяжелое я уже вынес... остались стулья да старое трюмо...

- А зачем вам все это старье, если не сегодня-завтра предвещают конец света?

- А его каждый год предвещают, но шарик как крутился, так и крутится. А хоть бы и конец, нас этим не напугаешь... Пошли, если не прочь размяться...

Войдя в комнату Угрюмовой, Нуарб огляделся, поискал глазами старый ридикюль, из которого она доставала фотографию Малевича, жены Карла Позументова Зои и маленького Казимира Позументова.

Он открыл нижнюю створку трельяжа и увидел дамскую сумочку довоенного образца, с застежкой, носившей в народе название "поцелуйчики". Ему нужна была метрика внебрачного сына Угрюмовой Владимира Портупеева, зачатого в первый послевоенный год от коллеги по редакции Казимира Позументова. Без неё ему нечего было делать в камере хранения на Савеловском вокзале. Конечно, он и без этого был способен проникнуть в ячейку, но очень уж не хотелось снова прибегать к пресловутой "фомке", будь она неладна.

И пока дворник выносил стулья, Нуарб открыл ридикюль и все его содержимое высыпал на пол. И на него пахнуло давно забытыми ароматами прошлого - пудрой и какими-то неизвестными, но головокружительно прелестными духами. Несколько фотографий, завернутых в пергаментную бумагу, пачка накопившихся страховок, каких-то счетов, стянутых черной резинкой... Метрики среди них не было. Щипчики для ногтей, рейсфедер для выщипывания бровей, старые очки с треснутым стеклом, какие-то запонки... А вот и колечки с сережками, которые Нуарб по просьбе Позументова передал Угрюмовой... Он вернул всё это в ридикюль, и положил его на трельяж.

Подхватив два последних, венских, стула он пошел на выход. Встретившийся ему на лестнице дворник прижался к стене, освобождая дорогу. Вдогонку спросил:

- Парень, ты, может, слыхал что это за зверь - паховая грыжа?

Но Нуарб мысленно был уже в других пределах. Он остановил подвернувшееся такси и попросил отвезти его на Тишинский рынок. Время торопило, где-то в глубине сознания тренькала предупреждающая мысль: а вдруг телефон Угрюмовой прослушивается, и те, кто этим занимются, уже наперегонки с ним мчатся к Савеловскому вокзалу? Но им не надо метаться по Москве в поисках источника, который мог бы с точностью указать дату рождения Портупеева. Знать всё - это их обязанность.

Прибыв на рынок, он отправился в киоск, где продавались компакт-диски. Продавец, молодой кавказец, услышавший, чего желает покупатель, пытливо на него взглянув, спросил:

- А ты, случайно, не из ментовки?

- Век свободы не видать, не оттуда! Просто нужно найти дружка, с которым вместе под Тайшетом лес валили...

Продавец призадумался.

- База данных с адресами физических лиц, проживающих в Москве и области, стоит три тысячи...

- Чего, баксов, что ли?

- Рублей, - успокоил продавец и, нагнувшись, вытащил из-под прилавка элегантно упакованный компакт-диск. - Плати и не маячь здесь...

- Да, но мне надо взглянуть, что там есть... - Нуарб глазами указал на диск.

- Сначала заплати, потом обсудим проблему просмотра.

- Но у меня всего полторы тысячи. Я бы взглянул, что мне нужно, и вернул бы диск... и тысячу за прокат... Я думаю, это неплохой бизнес.

- Гони мани, - сказал продавец, и когда Нуарб рассчитался, его проводили за черную занавеску, в крошечное помещение, где с трудом помещался столик с компьютером и небольшая пластмассовая табуретка.

- Умеешь пользоваться? - спросил продавец.

Нуарб отрицательно мотнул головой, но когда ему настроили компьютер, и по экрану монитора пошли фамилии российских граждан, он попросил продавца удалиться.

- Тогда тебе тут придется сидеть трое суток... - с раздражением в голосе сказал продавец. - Существует поисковая система, и если бы ты не был таким лохом, то назвал бы мне фамилию, и я через пару секунд нашел бы...

Нуарб, сообразив, что парень говорит дело, подумал, что ничем не рискует, если назовет только фамилию. А имя и отчество найдет сам.

- Хорошо - Портупеев... Только, очень прошу, не тяни резину, меня такси ждет.

Парень усмехнулся. Уселся на стул, поелозил "мышкой" по коврику с изображением мечетей Стамбула, послал курсор куда надо, и на экране появилась команда "найти и заменить".

- Хорошо, что Портупеев, а не Револьверов или Наганов... - в голосе продавца звучала незлобивая ирония. - Минуточку... Портупеев... Портупеев... Вот они, голубчики, твои Портупеевы... - Знаешь, сколько мужиков носят фамилию твоего дружка? 486 Портупеевых - Иванов, Николаев, но, кажется, больше всего Сергеев...

- А моего, разреши, мне самому найти, идет? - и Нуарб взял парня за локоть.


- Ладно, работай, только ничего лишнего не лапай... Жми вот на эту клавишу, и текст пойдет вверх... Но предупреждаю, может быть много однофамильцев с одними и теми же именами и отчествами... Было бы проще, если бы ты знал хотя бы приблизительно район проживания.

- Разберусь, - Нуарб уселся на освободившийся табурет. - Если можешь, оставь меня одного.

- Понимаю, - и парень, на ходу прикурив от зажигалки, вышел.

При всей своей тупости в компьютерных делах, Портупеева Владимира Антоновича он нашел сразу. Оказывается, был Портупеев не таким пожилым, каким казался из-за своего далеко не авантажного внешнего вида. "Близнец" послевоенного происхождения. Дата рождения - цифирь несложная, и Нуарб не стал ее записывать, всецело полагаясь на свою не шибко перегруженную информацией память.

Выйдя из подсобки, он бросил на продавца признательный взгляд и выскочил на улицу. Он больше всего боялся, что известная служба его обгонит и потому, когда сел в случайное такси, попросил шофера поднажать, объяснив свою спешку тем, что у жены начались преждевременные роды, а она дома одна. Когда же они попали в пробку, нервы у Нуарба сдали, и он, расплатившись, выскочил из машины, и лавируя между коллапсирующим транспортом, побежал в сторону метро. Это была "Арбатская", откуда он без проблем добрался до "Пушкинской" и, сделав пересадку, прямиком - до "Савеловской".

Всю дорогу его не покидало ощущение какого-то азартного, но очень рискованного марафона, в котором где-то рядом с ним бежит его судьба... И образы, вернее, человеческие лица, возникающие в его разгоряченном воображении, сменяли одно другое: Угрюмова, мертвый Портупеев с прикушенной губой, художник Шемякин, редактор журнала Финкильштейн, его корреспондент Штольнев и, конечно же, Сундуков с приставленным к его, Нуарба, животу электрошокером... И, разумеется, полковник Мазуров...

"По идее, - мысленно рассуждал Нуарб, - я должен незамедлительно просексотить на Лубянку, - когда, от кого получил информацию о месте нахождения "Квадрата", - ведь давал же подписку о сотрудничестве... А хрена с маслом не хотите, дорогие товарищи? Какой дурак со мной поделится, если речь идет о чемоданчике с такими деньгами? Да где ж такого второго придурка можно отыскать? Разве что во сне или в голливудской стряпне..."

Савеловский вокзал был как всегда многолюден, тем более с двух направлений сразу подошли электрички, из которых вывалилась толпа пассажиров. В большинстве своем это были дачники, огородники, возвращавшиеся с приусадебных участков.

Автоматическая камера хранения - это несколько рядов железных рундуков с цифровым кодом. Купив жетон, Нуарб начал вспоминать заученный номер, но, к своему изумлению, граничащему с паникой, поймал себя на мысли, что две первые цифры вылетели из головы... 22? Или 21?

Проходя между рядами мимо редких пользователей, копошащихся возле ячеек, он до боли в висках старался вспомнить весь код, но чем глубже он забирался в закрома своей памяти, тем большая путаница возникала в мозгах. Зато, будто в противовес, на ум пришел номер телефона, который дал ему человек в смокинге кофейного цвета. Кажется, он назвался Немо... Легкий, как два нуля, номер. "Может, сейчас же и позвонить? Пусть готовят кейс с евриками... - Но тут же эту шальную мысль отверг: - Не скажи "гоп", пока не перепрыгнешь..."

Отдышавшись, остановился возле ячейки ? 63. Сердце под пиджаком билось пойманной в силки птицей. Подчиняясь какому-то древнему инстинкту памяти, он начал набирать шифр, и когда набрал последнюю цифру, в железном ящике что-то щелкнуло. Потянув на себя ручку, он не поверил своим глазам - дверца, легко и бесшумно открылась.

Нуарб оглянулся по сторонам: ни единой любопытствующей фигуры - ни в одном, ни в другом конце ряда. Протянул руку в темную металлическую пещерку и поводил по ней растопыренными пальцами. Рука прошла по пустоте, если не считать какого-то мгновения, когда мизинец коснулся чего-то почти неосязаемого, почти бесплотного... Тогда он просунул в ячейку голову и, к своему ужасу, ничего там не обнаружил. Для верности он провел рукой по стенам и потолку ячейки, но, увы, она была пуста, как выкипевший до капли чайник. Вдруг напряженный его взгляд отметил небольшой белый квадратик, сиротливо лежащий на дне, и он ухватился за него, как хватается утопающий за соломинку. "Надо же, какая сволочь!.." - в сердцах произнес он, не соображая, кому он адресует свое восклицание. Но через секунду-другую все встало на свои места. Вынув клочок бумаги, он перевернул его и прочитал, после чего в голове Нуарба произошло легкое замыкание, и он, прислонившись плечом к ящику, попытался побороть головокружение. С некоторым трудом ему это удалось. Тогда, чтобы удостовериться, что ошибки нет, он усилием воли заставил себя еще раз прочесть гадкую бумажку. Всё тот те текст: "Жду звонка. Мазуров". "Ах, ты, кагэбэшная сволочь!", - уже более определенно выругался Нуарб и несолоно хлебав отправился наверх. Ему нужен был воздух, чтобы помочь сердцу справиться с возникшей нехваткой кислорода. Ощущение было такое, словно только что спрыгнул на парашюте, который так и не раскрылся, и теперь он раздавленной лягушкой лежит в болоте, над которым во всем своем блеске и красоте горят загадочные звездные бриллианты.

Однако удары судьбы для него - дело привычное. И даже как бы некий фон существования. Оглядевшись и увидев кофейню, он зашел в нее и заказал заливное из языка и двести родимой. Но пить сразу не стал: нашедший в ячейке квадратик бумаги он смочил водкой и поднес к нему факелок зажигалки. Бумажка вспыхнула и мгновенно превратилась в пепел, пухом опавший на дно пепельницы.


Глава двадцать восьмая


Наконец случилось то, что должно было случиться: в России прекратили работу три АЭС - Смоленская, Курская и Билибинская.

Первым о сенсационном событии сообщило агентство "Рейтер". Затем - "Нью-Йорк Таймс", английская "Таймс". А дальше - начался сумасшедший цунами комментариев, гипотез и даже злопыхательских выпадов в адрес российских властей. Одна мелкая, но зубастая газетенка Грузии разразилась фельетоном, судя по которому, виноват режим Светлова, специально организовавший эту "атомную диверсию" с целью подавить грузинскую промышленность, которую снабжала электроэнергией Российская южная энергосистема. Но когда в Германии и во Франции стали останавливаться аналогичные АЭС, пафос мировых СМИ резко опал: на телевидении все чаще стали демонстрировать схемы, расчеты - даже с указанием точной даты - гибели нынешней цивилизации.

Американская "Вашингтон пост" назвала 7 декабря, австралийская "Дейли миррор" - 13 декабря, а Испанский журнал для женщин "Гарбо" вообще отличился, обозначив день кончины Вселенной как раз в Рождественскую ночь, то есть с 24 на 25 декабря. Но пока пресса предавалась эйфории прогнозов, нагнетания страхов и смущения умов обывателя, все конфессии приняли единую декларацию о проведении всеобщего молебна в первое воскресенье декабря.

В одну из суббот в Кремле состоялось совещание постоянных членов Совета безопасности, на котором главным докладчиком был Шургин.

- Что касается Билибинской станции, то это уникальное сооружение, первенец атомной энергетики в Заполярье, стало жертвой интенсивного таяния вечной мерзлоты.

- Шургин заглянул в лежащий перед ним лист бумаги. - Беда в том, что основание реактора стало деформироваться, и возникла реальная угроза появления трещин, которые могут привести к разрушению.

- Что тогда будет с Чукоткой? - Спросил Светлов.

- Пока стоит такая необычайно теплая погода, край выживет, но если все же зима вступит в свои права, катастрофы не миновать. Нечем будет обогревать дома, и с наступлением полярной ночи, Чукотка останется без света. Я отдал распоряжение срочным порядком завезти туда тридцать тысяч тон солярки и необходимое количество электрогенераторов. Губернатор выделил необходимые средства, так что пока ситуация под контролем. Чего не скажешь о Курской АЭС... - Шургин умолк, ожидая реакции присутствующих.

- Это же центр Запада России! - сказал Миронов, как будто об этом никто кроме него не знал.

- А что с Курской? - опять спросил президент. - Я имею в виду степень ее безопасности.

Шургин подошел к висевшей на стене карте и концом указки уткнулся в точку, с обозначением АЭС.

- Эта станция находится в 40 километрах юго-западнее Курска, на левом берегу реки Сейм, и является исключительно важным энергетическим узлом единой энергетической системы России. Судите сами, 30 процентов ее электроэнергии идет на нужды самой области, три линии обеспечивают электроэнергией Украину. Курская АЭС питает 24 крупных и средних промышленных предприятия, остановка которых повлечет за собой паралич сотен заводов и фабрик смежников.

- Сейчас нам не до смежников, скажите лучше, в чем причина остановки этой АЭС? - было заметно, как у Светлова от напряжения на левом виске взбухла синяя вена.

- Обмелела река Сейм и возникла острая нехватка воды для охлаждения реактора. Та же проблема и со Смоленской АЭС, которая стоит, как раньше писали, на живописном берегу искусственного водохранилища, получающее воду от реки Десна. Возник острый дефицит водных ресурсов и с этим пока ничего не поделаешь... Чего скрывать, ущерб для промышленности огромный, не говоря уж о 40 тысячах жителей Десногорска... Положение чрезвычайное, но пока не критическое.

Снова воцарилось неопределенное молчание. И в натянутой тишине прозвучал новый вопрос Светлова:

- И ничего нельзя поделать? Так и будем бездействовать, ждать, когда все АЭС скособочатся? Я вас спрашиваю, Сергей Кужугетович.

Тень улыбки появилось на лице главы МЧС:

- Если бы даже мы захотели бездействовать, этого нам не позволил бы сделать механизм реагирования на подобного рода техногенные сюрпризы. Наступит конец света или не наступит - сие от нас не зависит, но пока Солнце светит и пока один день сменяет другой, наша служба обязана реагировать на чрезвычайные происшествия. И мы реагируем. Что же касается просадки Билибинского реактора, то сейчас мы направили туда несколько судов с цементом, чтобы закачать его под основание реактора и предотвратить дальнейшую его просадку. Теперь, что касается Смоленска и Курска... Сейчас вместе с Управлением по ирригационным работам прорываем канал, соединяющий Десну с рекой Угра, из которой тоже будем забирать воду на пополнение водохранилища. Что же касается Курской АЭС, тут дело сложнее, но в настоящее время силами МЧС снаряжаются четырнадцать линий водопроводов, которые соединят реку Сейм с верховьем реки Псел. Я думаю, что в течение этой недели работы будут завершены, и остановленные реакторы снова начнут давать электроэнергию.

Слова Шургина разрядили атмосферу тревожной неопределенности, лица присутствующих, как показалось президенту, посветлели. Да и в его душе возникло чувство защищенности, чего ему не хватало в последние дни. Он удовлетворенно сказал:

- Вы правы, Сергей Кужугетович, пока один день сменяет другой, и Солнце освещает Землю, давайте не будем опускать руки. - Затем произнес фразу, которая давно вертелась на языке: - Нам дана жизнь с непременным условием защищать ее до последней минуты.

Патетический тон главы государства как будто вселил надежду, присутствующие оживились.

Первым выступил Миронов:

- То, что делает ведомство Шургина, разумеется, вселяет оптимизм, но меня беспокоит радиационная обстановка в Москве. Ведь не секрет, что здесь находится тринадцать ядерно-опасных организаций. И в том числе Курчатовский Институт, на территории которого сосредоточено семь атомных реакторов и хранилища радиоактивных отходов...

Присутствующие взглянули на молчавшего Лужкова. От него ждали ответа. А он не спешил, ибо, когда он в чем-то уверен, то не торопится разубеждать или убеждать сомневающихся. И потому, наверное, ответил короткой фразой:

- Можете спать спокойно, нет в России более безопасного ядерного объекта, чем Курчатовский Центр. Нас больше должны беспокоить военные объекты и газо-и нефтепроводы, которые если рванут, Хиросима покажется зажженной спичкой...

Члены Совбеза хранили молчание, каждый из них про себя формулировал свою позицию в отношении той сферы деятельности, за которую отвечал. И конечно, наиболее сложная, во всяком случае в техническом отношении, ситуация была связана с армией. Министр обороны Сергей Ивашов, вопреки обычной своей экспансивной манере поведения, на сей раз сидел спокойно и что-то записывал в блокнот. Но когда Светлов попросил доложить ситуацию в его ведомстве, Ивашов поднялся, пригладил на голове свой непослушный хохолок, и твердым голосом начал доклад:

- Меня, министра обороны, в первую очередь беспокоит состояние личного состава армии. Не буду скрывать, некоторые отдельные младшие командиры и даже среднее звено офицерского состава поддалось влиянию прессы, которую буквально захлестывает волна истерии. - Возникла пауза, вызванная тем, что Ивашов начал листать блокнот, что-то в нем разыскивая. Найдя нужное, продолжил: - К сожалению, зарегистрированы случаи самовольного оставления войсковых частей военнослужащими. Правда, без оружия, уходят налегке. Но что самое страшное - перебои на нефтеперерабатывающих заводах привели к нехватке керосина, и, как следствие этого, прекратились полеты дальней авиации. Без горючего остались бронетанковые войска и мотострелковые части. По этой же причине могут стать для противника легкой мишенью наши мобильные ракетные комплексы.

Руку поднял Дерюгин.

- Я хотел бы внести некоторую ясность. Все эти проблемы, о которых мы здесь говорим, сегодня присущи многим странам. В Германии, Франции, США в общей сложности остановлено более двадцати атомных электростанций. Возникают проблемы и с гидроэлектростанциями. Например Рейн, а во Франции Рона в отдельных местах настолько обмелели, что превратились в ничтожные речушки. Но что касается легкой мишени, о которой говорит Сергей Борисович, то это серьезно. Оружейные, химические склады, да и сами ракетно-пусковые установки могут действительно стать легкой мишенью для террористов.

- Неужели они и в этой ситуации не угомонятся? - безадресно спросил Чермак.

- Ага, ждите! - горячо произнес Миронов. - Да они спят и видят, как бы побыстрее попасть в рай, прихватив с собой половину населения Земли.

Однако Чермак на эту реплику предсовфедерации никак не отреагировал. Он продолжал:

- С вашего позволения, - взгляд в сторону Светлова, - я приведу свои данные в контексте нашего разговора... Конечно, плохо, когда самолетам не на чем летать, но еще хуже то, что сейчас происходит в обществе. Потребление алкоголя за последнюю неделю очень заметно увеличилось. На сколько бы вы думали? Сначала я не поверил, даже попросил статуправление пересчитать таблицу. Так вот... За последнюю декаду россияне употребили водки, вина и пива столько, сколько было выпито за последние пять лет. Это - опасная тенденция, указывающая на панические настроения. Люди живут сегодняшним днем... даже - часом, и это может привести к всеобщей тяжелейшей депрессии. И уже приводит. Около тридцати процентов рабочих и служащих не вышли на работу, половина детских садов позакрывалась, на срочные вызовы не выезжает двадцать процентов неотложек. - Чермак тяжело вздохнув, опустил глаза. - А что делается в банках? Если бы здесь был глава Центрального банка, он привел бы такую статистику, перед которой дефолт августа 1998 года померк бы. Люди ринулись забирать свои депозиты, облигации несут мешками, меняя их на наличные. А деньги тут же отоваривают, с полок исчезают все продукты. Еще день-два и начнется необратимый дефицит всего. Это тяжело видеть, приходиться ограничивать сделки и выдачу денег.

- А что скажет коллега Нургалиев? - обратился Светлов к главе МВД. Вид у того был пасмурный, однако погоны обязывали быть сдержанным, деловитым и предельно конкретным. И начал он с необычной для него фразы:

- Ситуация сложилась просто парадоксальная: ДТП растут, словно снежный ком, прирост за неделю 250 процентов. Но зато число преступлений - я даже не знаю, поверите ли вы в это - ровно на столько же сократилось. Стало намного меньше случаев разбоев и грабежей, ни одной квартирной кражи и ни одного убийства... - Нургалиев пожал плечами, давая понять, насколько для него самого удивительны и неожиданны эти результаты. - Но, что страшно - растёт статистика самоубийств. Причем, спешат расстаться с жизнью люди среднего возраста, молодежь и даже подростки. Конечно, отчасти это связано с неумеренным потреблением алкоголя, когда дело доходит до белой горячки, но... Нет, здесь причина в той самой апатии, которая перерастает в острые нервные расстройства. Люди теряют веру в жизнь...

- А что же наше телевидение? Какую оно проводит разъяснительную работу? - Президент обратил взгляд к сидящему за протокольным столиком Тишкову. - Лев Евгеньевич, пожалуйста, после совещания соедините меня с Швыдким.

Миронов в той же своей невыразительной манере бросил:

- Если верить телепрограмме, в следующий четверг Швыдкой выходит в эфир с очередным своим ток-шоу. И знаете, как называется эта передача?

- Знаем, - усмехнулся Сергей Ивашов. - "Черный квадрат" Малевича - икона или профанация искусства?" А в субботу, если опять же верить программе ТВ, две юмористических передачи: "Вокруг смеха" и "Юмор вокруг нас"... Словом, юморим, несмотря ни на что...

- Быть может, это как раз и нужно зрителю, какое-никакое отвлечение от горестных мыслей? - сказал Чермак.

- ...А после одиннадцати вечера почти по всем каналам начинается эротика и создается впечатление, что человеку кроме, извините, сношений ничего больше не надо.

Эту, произнесенную Грызловым фразу тут же подхватил Игорь Родионов:

- Сношения бывают в дипломатии, а тут откровенная порнуха. Причем порнуха крайне разнузданная, на которую раньше не решались даже самые отвязанные каналы.

- И всё это значит, что жизнь продолжается, - съехидничал министр обороны. - Но, если серьезно, люди, телевидение, пресса находятся в напряженном состоянии. И, быть может, это хорошо. Значит, у людей нет стопроцентной уверенности, что завтра придет кердык. Нет и полной беспечности... Это естественный ход вещей, когда шансов - 50 на 50... - И Сергей Ивашов, вопросительно взглянув на президента, спросил: - Владимир Владимирович, а что говорит наука о состоянии дел на нашем светиле? Я имею в виду настоящий момент...

- Вы правильно сказали - пока 50 на 50. Однако нарастающая атака нейтрино, кажется, подходит к своему пику. Мне неприятно об этом говорить, но развязка должна произойти в течение самого ближайшего времени. Или туда, или... Во всяком случае, такой прогноз дают наши ученые. Будем надеяться на лучшее...

- Ненавижу ситуацию, когда от нас ничего не зависит... - Миронов упорно не поднимал взгляда от столешницы. - Как будто сидишь в самолете, который в штопоре... Кричи, бейся головой о что угодно, взывай к богам, все одно - не поможет.

- Кстати, скоро состоится всеобщий молебен, - глядя на Нургалиева, сказал Светлов, - и хотелось бы верить, что он пройдет без эксцессов.

Глава МВД только пожал плечами, и в этом жесте все прочли одно: "Если бы только от нас все зависело..." Однако, главный милиционер страны на всякий случай с готовностью доложил о принятых мерах по обеспечению на всей территории страны правопорядка и выразил надежду, что "мероприятие церкви" пройдет без помех.

После непродолжительной паузы Нургалиев продолжал:

- Всего будет задействовано более 300 тысяч сотрудников МВД и бойцов внутренних войск. И более трех тысяч служебных собак. Кстати, до сих пор на довольствие этих животных нашему министерству не выделено из бюджета ни копейки... Мероприятие пройдет таким образом, что представители основных религий будут его проводить на компактных территориях. То есть православные - на Поклонной горе, католики соберутся на стадионе в Лужниках, а мусульмане - у Олимпийского комплекса... Это что касается Москвы... В регионах также обозначены центры молебна. На южном направлении - Ставрополье, на Северо-Западном - Санкт-Петербург и Мурманск, на Урале - Екатеринбург, Челябинск, ну и сибирские центры - Красноярск, Новосибирск, Иркутск. В Улан-Уде соберутся буддисты. На Дальнем Востоке - Хабаровск, Владивосток... Доставка граждан с Камчатки и Сахалина будет осуществляться по воздуху, на военных транспортных самолетах.

При этих словах все взглянули на Министра обороны, и тот кивком головы подтвердил правильность слов коллеги. Добавил:

- Точнее, переправкой на материк людей займется авиация Дальневосточного военного округа и Тихоокеанского флота... - Ивашов посмотрел на часы. - Да она уже идет полным ходом и, возможно, уже закончилась... Я очень опасался каких-нибудь вывертов со стороны природы, но, слава Богу, пронесло. Циклон, о котором накануне говорили синоптики, прошел восточнее Курильской гряды и ушел к Берингову проливу. Но у меня в связи с докладом Нургалиева возник вопрос: а где будет проводить молебен еврейская община?

- Я разве не сказал? - удивленно поднял брови Нургалиев. - В виду малочисленности еврейской общины... разумеется, относительной... мы ей предоставим новый дворец спорта на Ходынском поле. Под его крышей можно собрать не менее 12 тысяч человек.

И опять забубнил Миронов:

- Под крышей? Это же смешно - по взаимной договоренности между главами конфессий молебен должен проходить под открытым небом, чтобы осуществилась прямая связь между человеком и... - тут спикер Совета Федерации запнулся, словно лишился языка. Видимо, он не мог позволить себе такую вольность, как упоминание Бога, ибо при всем его тяготении к либеральным ценностям, в душе он был абсолютный и неисправимый атеист. Какими, впрочем, были почти все сидящие за столом.

Светлов, видимо, чтобы спасти реноме Миронова, перевел разговор на другою тему. Обратился к Чермаку:

- Михаил Ефимович, что скажете относительное претензии Нургалиева? Собаки, тем более - служебные, наши друзья, а друзей держать на голодном пайке... не комильфо как-то...

Чермак засмущался, словно его поймали на чем-то некрасивом. Хотя все, сидящие за столом, и имеющие большую власть, понимали, насколько вопрос президента ничтожен по сравнению с тем, что творится на Солнце. Но игра есть игра. Все они играли в переходного дурачка, ибо иного выхода и у них не было. И приходилось сшивать невероятное с банальным, ужасное с бытовым и неопределенность с пустяковой конкретикой.

- Я сегодня же дам указание Минфину, чтобы он эту оплошность устранил... У меня самого две собаки - такса и чау-чау, это мои малые дети.

Возможно, премьер еще что-нибудь сказал бы о своих малых детях, но в этот момент в кабинет вошел Тишков, на котором не было лица.

- Что-нибудь случилось? - спросил, невольно поднимаясь с кресла, Светлов. Внутренне он уже понял - произошло что-то из ряда вон выходящее.

- Солнце выкидывает такие коленца, что дух захватывает... Быть может, это и есть то самое, о чем все трещат...

И в наступившей зловещей тишине раздался голос, который не принадлежал никому из находящихся в помещении: "Вселенная есть шествие. И когда замолкнут шаги - мир кончится". Все переглянулись, но никто не задал вопроса, который у всех висел на кончике языка. Подошедший к окну Светлов, стараясь не выказать паники, тихо произнес:

- Отсюда Его не видно, давайте прогуляемся, - и президент направился к выходу. За ним потянулся весь ареопаг Совета Безопасности.

И когда вышли на площадь, где чернели Царь-пушка и Царь-колокол, все запрокинули головы и узрели картину, прекраснейшую из всех когда-либо увиденных в их предыдущей жизни. Нестерпимо яркий диск Солнца по всему периметру вздувался огромными радужными пузырями, которые, прожив лишь несколько мгновений, лопались, словно мыльные пузыри. Это было захватывающее и величественное зрелище, которое подавляло все страхи и вселяло в души наблюдателей непонятный восторг и преклонение. Но когда из правого полушария Солнца начал вызревать очередной пузырь, все, затаив дыхание, замерли. Кто-то произнес:

- Неужели и в самом деле всему каюк?

Но на эти слова никто не обратил внимания, ибо этот вопрос сверлил сознание каждого, кто смотрел на грандиозное кипение светила.

А пузырь, между тем, и не думал лопаться, он продолжал расти, и уже превзошел по размерам диаметр самого Солнца. Он продолжал раздуваться, клокотал и, достигнув воистину космических масштабов, наконец, кусками разлетелся в разные стороны. Плазменные языки, лизнув раскаленную синеву неба, улетали огненными птицами в Космос, оставив позади себя прежнюю, геометрически безупречную корону. И как будто того, что так величественно демонстрировало свою мощь и власть, не было и в помине.

Никто не шелохнулся. Создавалось ощущение, что людей разбил паралич, лишив их движений и речи. Первым нашелся Сергей Ивашов:

- Что бы это значило? Такое впечатление, что чирей прорвало...

- Что бы это ни значило, - откликнулся Светлов, - но пока мы живы, и в состоянии отдавать отчет в своих действиях. Что уже неплохо. Кто из вас собирается быть на молебне? - голос выдавал его волнение, в интонации доминировали с трудом сдерживаемые перекаты только что пережитого потрясения.

- Да все, конечно, будем, - ответил Чермак. - Я завтра со всей семьей обязательно приду на Поклонную...

- А разве вам не на Ходынку? - задал нескромный вопрос интеллигентный Миронов. Он, видимо, имел в виду национальность премьера и считал свой вопрос вполне естественным. Впрочем, и Светлов, и Сергей Ивашов, и другой Родионов, который секретарь Совбеза, тоже удивились словам Чермака...

А Чермак не обидчив и очень умен, да и не та минута, чтобы разводить обиды и вызывать на дуэль, тем более, по такому несущественному поводу, как религия... Для каждого атеиста Бог это прежде всего делатель, и нет других - для них это некая сущность, вроде главного инженера или конструктора Вселенной, работающего в поте лица над сотворением мира. И, конечно же, то, что происходило несколько минут назад на Солнце, тоже дело его рук. Его всепроникающих помыслов, до смысла которых человечество, скорее всего, никогда не докумекает. Поэтому Чермак без обиды и фанаберии тихо сказал:

- Тот, кому надо, услышит нас, где бы мы ни находились...

Подошедший к Светлову Тишков, тихо, чтобы не тревожить слух рядом стоящих с президентом людей, сказал:

- Владимир Владимирович, звонят из Академии Наук, хотят с вами переговорить...

- И больше ничего? - Светлов, не трогаясь с места, взглянул на золотые купола кремлевских церквей, и тоскливый червь начал вползать в его душу.

- Нет, только просили связаться с вами...

- Какой тон? Ну, я имею в виду того, кто звонил?

- Довольно бодрый, может, мне показалось, но ничего трагического в голосе я не услышал.

- Хорошо, пусть перезвонят, я скоро буду у себя.

Когда Светлов вернулся в свой кабинет, он уселся за стол и несколько минут сидел без движения. Пережитое волнение неистовыми толчками наполняло сердце густой кровью, изрядно обогащенную адреналином.

Раздался телефонный звонок. Поднимая трубку, он приготовился услышать мужской голос - он ожидал звонка Гинзбурга или Велихова, но услышал очень спокойный, непривычно сдержанный голос супруги. И это впервые за долгие годы их совместной жизни его не обрадовало.

- Ты, надеюсь, видел, что творится на небе?

- Да, я видел... - ответил он. - Но это еще ни о чем не говорит.

- Я для нас с девочками уже приготовила одежду... Но ты обещал выслать за ними самолет...

- Перестань молоть чепуху! - вдруг вскипел Светлов. - Перестань и не вздумай звонить им и вводить девчонок в заблуждение.

- Но это же очевидно, что наступает конец света...

- А ну-ка повтори, что наступает?

В трубке наступила тишина, но Светлов знал, что происходит на другом конце провода. Жена рыдает, однако пытается это скрыть.

И он, не оставляя ей шансов на мелодраматические объяснения, спокойно сказал:

- Вечером всё обсудим, и ты подберешь мне галстук и запонки по своему вкусу... И непременно примем ванну с хвойным экстрактом, ибо он укрепляет сосуды и смягчает кожу... Уходить надо чистым и опрятно одетым. Идет?

- А как быть с девочками? Хотя нынешняя молодежь не очень понимает, что может произойти, и все воспринимают это, как голливудское кино...

- И правильно делают... - У президента отлегло от сердца. Он уже был прежний любящий муж и отец. - Позвони в Питер и скажи им так... - Светлов задумался.

- Извини, я не поняла, что им сказать?

- Успокой их и объясни, что президент вынес на рассмотрение Госдумы законопроект, запрещающий проводить апокалипсис где бы то ни было и накладывает строгий запрет на произношение этого слова. Поняла? Или повторить?

- Тебе все смешки, а весь мир на ушах стоит... Посмотри, что делается в Штатах...

- И что же?

- Потомак высох до дна, обвалился один угол Белого дома... А река Гудзон... Люди в панике и, если бы ты читал газеты или смотрел телевизор, то знал бы, что с Эйфелевой башни, с самой ее верхушки, сиганули вниз тридцать человек...

- И все - в лепешку?

- Не утрируй, это были символические затяжные прыжки и, конечно, с парашютами... Но ведь раньше таких массовых экстримов не было, и это о чем-то говорит... А Солнце... - Ирина Александровна всхлипнула. - Ты, наверное, из своего Кремля не все видел... Как ему, бедненькому, тяжело, точно воспаление легких, так оно тяжело дышало... А если не выдержит и...

Светлова отвлек звонок другого телефона, и, поднимая его трубку, закончил:

- Не вздумай с таким настроением звонить девчонкам, а если все же будешь с ними разговаривать, передай, что их отец примет все меры безопасности... Мне звонят, прости...

А из другой трубки послышался незнакомый мужской баритон:

- Господин Светлов?

- Да это я, Владимир Светлов, а с кем имею честь?

- Это не суть важно, дело в том, что человечество так много напакостило, что, сами видите, даже Солнце не выдержало всего нашего бедлама... - И незнакомец вдруг заговорил стихами:


И вновь и вновь взошли

На Солнце пятна,

И омрачились трезвые умы,

И пал престол, и были неотвратны

Голодный мор и ужасы чумы...


- Как вы попали на мой номер?

- С Божьей помощью. Вам о чем-нибудь говорит такое словосочетание "минимум Маундера"?

Светлов размышлял, как поступить - прервать бред анонима, неизвестно как проникшего в президентскую связь или дослушать до конца? И поскольку его подсознание знало о мире намного больше, чем его реальное сознание, оно заставило его не бросать трубку. Между тем таинственный незнакомец продолжал говорить:

- Если не ошибаюсь, примерно, с 1640 по 1700 год на Солнце не было зафиксировано черных пятен. Вот это и есть минимум Маундера. На Земле возник малый ледниковый период, когда все ранее не замерзающие реки и озера покрылись ледяным панцирем в локоть толщиной, и все широты, вплоть до экватора, были занесены снегом, и холода стояли зверские, - аноним строчил скороговоркой, логично полагая, что каждую секунду его могут отключить...

- А почему вы звоните мне, я ведь не метеоцентр?

- В каком-то смысле вы - центр, и от вас исходят флюиды, которые улавливаются каждым... буквально каждым гражданином вашей страны... Но флюиды, как и все в нашем мире, бывают с минусом и бывают с плюсом. Этих разностей всюду поровну, но даже один дополнительный положительный заряд может изменить самую жуткую и устрашающую перспективу мира...

- И что же, по-вашему, я должен сделать?

- Всего-то ничего... Сегодня, сразу же после вечерних новостей, которые, судя по событиям на Солнце, будут носить крайне пессимистический характер, вам нужно выступить по центральному телевидению и объяснить людям. Причем сделать это максимально деликатно и в то же время с жесткой искренностью. Рассказать о минимуме Маундера и... принципе Паули, того самого, который открыл нейтрино... Ведь между максимумами и минимумами всегда лежит золотая середина. На ней и акцентируйте свое обращение к народу. Вера окрылит надломленных духом, и предстоящий молебен оросит благодатную почву.

В трубке повисла кратковременная тишина, которую увенчали равнодушные ко всему сигналы отбоя связи.

Президент сразу же вызвал к себе Тишкова. На вопрос - кто мог звонить по его, президентской, связи, помощник отреагировал недоуменным взглядом и пожатием плеч. Вид у Тишкова был подавленный, и лицо напоминало подушку, видно, он только что перенес серьезный астматический приступ. Светлову стало жалко помощника, и он, как можно участливее, спросил:

- Вам не здоровится?

- Ничего страшного, Владимир Владимирович. Когда бушуют магнитные бури, все болезни обостряются. А сегодня вы сами видели, что творилось на Солнце.

Светлов хотел отпустить своего исполнительного, преданного помощника, но, все еще находясь под впечатлением разговора с неизвестным, спросил:

- Вам не страшно?

- Страшно, когда нечем дышать, тогда, верите ли, смерть кажется рождественским подарком... Вот внучат, действительно, жалко... - В глазах Тишкова отразилась тоска. - Но я людей понимаю, например, мой сосед по дачному участку, продал дом, землю и в течение трех дней все 320 тысяч долларов спустил на игровых автоматах... По дикой случайности, казино, где это произошло, называется "Парадиз"... Конечно, умирать не хочется, тем более, если после тебя не останется ни одной живой души... Ни былинки, ни даже какого-нибудь микроба...

- Любопытно, какой же оптимист купил недвижимость вашего соседа?

- Тоже сосед, Никаноров, нищий, побирался в переходах, жил в садовом, для инвентаря, домике... Сами понимаете, после реформ 90-х многие попали в переходы... Я поинтересовался - зачем он это сделал? И знаете, что он ответил? Мол, всю жизнь мечтал обзавестись собственным домом и участком земли... А конца света, спрашиваю, не боишься? И ответ тоже показался мне не лишенным логики: когда-нибудь все равно придется умирать, ответил он, так уж лучше сделать это с реализованной мечтой...

- Хорош нищий, - с едва заметной усмешкой произнес президент. - У нищего 320 тысяч, причем долларов... Нет, это выше моего понимания...

- Так за пятнадцать лет... Это же какой труд, какое нужно терпение, чтобы каждый день торчать на улицах с протянутой рукой... - И Тишков резко сменил тему. - Владимир Владимирович, тут к вам рвался Фоменко. Что ему сказать?

- У него ко мне какой-то вопрос или просто от нечего делать?

- Ну что вы, Владимир Владимирович, Паша только на вид немного лопухнутый, а так он очень серьезный и здравый... Из тех, с кем в разведку можно ходить...

- Вы так думаете?

- Без вопросов! Да вы, Владимир Владимирович, и сами это знаете.

- Тогда сделаем так... - Президент стал листать календарь, - Свяжитесь с генеральным директором центрального телевидения и попросите для президента на двадцать часов... сегодня, эфира... Десять-пятнадцать минут. И никаких телесуфлеров, буду говорить экспромтом. Надо с народом... - Он едва не сказал "попрощаться", но в последнее мгновение фразу закончил другим словом: - ..."пообщаться". И, пожалуйста, Лев Евгеньевич, сходите в библиотеку, возьмите там Библию.

Однако, события стали развиваться в несколько ином ключе, нежели предполагал президент и его помощник. Спустя часа полтора, в кабинет вошел глава президентской администрации Собянин, в глазах которого светилась не присущая ему сумеречность. Человек без харизмы всегда преображается, когда в его нутро пробирается страх. Одни от этого становятся убогими, другие - духовно преображенными. Но на лице главы администрации не было ни того, ни другого. Оно было белее мела и напоминало маску, снятую с лица усопшего.

- Что случилось, Сергей Семенович? - спросил Светлов и подумал, что опять что-то случилось на небесах. "Вот, кажись, и приехали", - помимо его воли шелохнулась предательская мысль.

- Извините, Владимир Владимирович... Я даже не знаю, с чего начать...

Светлов понял, что раз человек извиняется, значит, планетарная катастрофа может подождать.

- Начинайте с главного, даже если оно касается наших с вами жизней. Ну? - президент подошел к Собянину.

Всегда собранный и невозмутимый бывший губернатор начал на глазах превращаться в напуганного школьника. И, наконец, родил то, что с таким трудом рождалось в его речевом аппарате.

- Екатерина Владимировна... То есть ваша дочь Катя по дороге из университета... - и опять Собянин запнулся, что вызвало у Светлова приступ гнева. Он уже не церемонился, и, накрутив на руку элегантный галстук главного Администратора, потянул его на себя. - Говорите, что с ней произошло? Авария, нападение? Ну же, разомкните, наконец, свои челюсти...

- Она исчезла... Охрана ее потеряла на въезде на улицу Марата...

- Как потеряла, разве телохранители не были с ней в одной машине?

- Как мне сообщил помощник губернатора Санкт-Петербурга, Екатерина Владимировна пожелала пройтись пешком, и на перекрестке, когда зажегся красный свет, завернула на улицу Марата... Больше ее не видели...

Светлов до боли сжал зубы, и кулаком шибанул по спинке кресла.

- Кто занимается ее поиском? Впрочем, идите, я сам созвонюсь с Питером.

Когда Собянин, расправляя галстук, вышел из кабинета, Светлов взял в руки трубку правительственного телефона. Он не стал звонить ни губернатору Матвиенко, ни начальнику Санкт-Петербургского УВД, он набрал номер мобильного телефона Алексея Водорезова, майора Федеральной службы охраны, отвечающего за безопасность его дочери. Президент, отбивая пальцами дробь на столешнице, ждал ответа, но время шло, а реакции на другом конце провода не было. Появилась мысль позвонить Ирине Александровне, но эту фантазию, как несовместимую с реальностью, он тут же отбросил. Вызвал Тишкова.

- Лев Евгеньевич, вы говорили, что Фоменко ошивается где-то поблизости. Пусть зайдет.

- Кажется, он у референта Корнеева, сейчас позову.

Когда Фоменко вошел в кабинет и увидел своего шефа с побледневшим лицом, все заранее заготовленные шуточки насчет конца света он тут же проглотил.

- Владимир Владимирович, что-нибудь еще произошло? Я имею в виду космические события...

Вместо ответа Светлов спросил:

- Ты можешь сейчас же полететь в Питер? - Светлов не оговорился, между собой его окружение никогда не произносило слово Санкт-Петербург...

А у Фоменко от такого вопроса аж под ложечкой засосало, ибо со словом Питер у него, как у подопытной собаки Павлова, начинала выделяться рефлекторная слюна. Коренной ленинградец, Фоменко в любую минуту и в любое время суток готов был пешком, ползком, любым видом транспорта двигаться в сторону своего родного города. Ему в Москве не хватало флюидов, которые исходили от каждого камня Северной Пальмиры.

- Какой разговор, Володя, конечно, могу, только каким видом транспорта отправляться и насколько это срочно?

- Срочнее не бывает, а полетишь на моем резервном борту. Но не один, прихвати с собой группу толковых бойцов из ФСО. - И Светлов в двух словах рассказал Фоменко о происшествии с Катей.

- Ты думаешь, похищение? - спросил Фоменко.

- Не знаю, это придется выяснять тебе... - Светлов взглянул на часы. - Сейчас без пятнадцати два, так что, будь любезен, к двадцати часам доложи мне о положительном исходе. Или вообще не возвращайся... Ты же понимаешь, что это значит для Иры, и какой шум поднимется в прессе, а этого сейчас допустить нельзя. Скоро молебен, и совмещать это планетарное событие с личной драмой я не намерен.

- Мне нужен карт-бланш. Чтобы ни одна сволочь не смогла мне помешать, а наоборот, стелилась бы ковриком.

- Зайди к начальнику ФСО и пусть он тебе выпишет мандат на все случаи жизни, а я подмахну его. И гордись, это будет первый такой случай, я еще никому не давал столь чрезвычайных полномочий. И прошу тебя, Паша, как прилетишь в Ленинград, звони мне каждые полчаса. Если понадобится помощь, какие-то дополнительные средства - незамедлительно докладывай, все будет предоставлено...

- Хор, - все же не сдержался Фоменко от своего легкомысленного "хор". - Я все понял, и, надеюсь, мы эту проблему решим прежде, чем закатится Солнышко.

- Хорошо будет тогда, когда Катюша окажется в безопасности. Но твой оптимизм я принимаю к сведению. Иди, я на тебя рассчитываю, как на Бога.

Когда Фоменко скрылся за дверью, Светлов вышел в комнату отдыха и прилег на диван. Ему было не по себе. Сердце работало так, как работает движок перед тем как заглохнуть. Когда засорившийся карбюратор не впрыскивает в цилиндры необходимую дозу горючего. "За что же такое наказание? - подумал президент, и тут же себя одернул. - Паника - это слюнтяйство, она еще никого ни от чего не спасала. Встань, отожмись сто раз и позвони домой! И попробуй только сбиться с позитивного тона..."

Поднимаясь с дивана, президент почувствовал легкое головокружение, но это его не остановило. Сняв пиджак, он лег вниз лицом на ковер и начал отжиматься. Это были интенсивные движения, и каждое из них прибавляло в мышцы бульончика из красных кровяных телец и солидной порции адреналина. На восьмидесятом отжиме он уже был в своей привычной форме, и те ощущения, которые так тяготили его душу пять минут назад, отбыли в неоглядную вечность.

Потом он включил телевизор и увидел на экране знакомое лицо. Это был академик Чагин, который рассказывал о последних событиях на Солнце. Светлов уже изрядно устал от разговоров на эту тему, однако набрался терпения и выслушал академика до конца. И главное, что он вынес из слов Чагина, были ужасающие для человеческого воображения цифры. Оказывается, энергии вспышек, которые наблюдал весь мир, хватило бы на обеспечение всей Европы энергетическими ресурсами двести миллионов лет. "Двести миллионов лет! - ужаснулся президент. - И вся эта энергия в течение восьми минут достигла Земли, и она, наша старенькая планета, все еще жива и вместе с ней и мы живы? Бред какой-то! Но ничего, разберемся..."

Светлов снова вызвал Тишкова и распорядился насчет телевидения. Он решил не дожидаться вечера, а записать свое выступление немедленно.

Бригада телевизионщиков прибыла довольно скоро, все прошли в Ореховую комнату, где было достаточно света, ибо ее окна выходили на южную сторону кремлевского подворья.

Для подготовки к съемке потребовалось пятнадцать минут, после чего режиссер, молодая энергичная блондинка, распорядилась насчет легкого макияжа лица президента. Сначала он воспротивился, но ссылка на "так полагается" сыграла свою роль, и он позволил студийному визажисту припудрить себе лоб, скулы, которые могли бы на экране "отвлекающе отсвечивать", что никак не вязалось с темой обращения.

Пока готовились к записи, пока шустрили операторы со своими ассистентами, пока режиссер раскидывала быстрые отрывочные команды, он думал о том, что сказать стране, какие слова сейчас больше всего нужны людям? И когда режиссер спросила его о тексте, который нужно соответствующим образом выложить перед глазами сидящего перед камерами президента, он, стараясь быть тактичным, сказал:

- Давайте обойдемся без формальностей, не тот случай...

- Хорошо, Владимир Владимирович, вам виднее, - неожиданно сдержанно произнесла режиссер. - В крайнем случае, перезапишем.

Светлов предпочел не садиться в кресло, он встал рядом с картиной, на которой была изображена березовая рощица, растрепанная порывом ветра.

Последовала команда "Снимаем!", но, президент от волнения вдруг потерял нить обращения. Помогла режиссер:

- Владимир Владимирович, пожалуйста, не тушуйтесь, все будет хорошо.

- Ваши бы слова да Богу в уши, - ответил Светлов, сохраняя на лице собранность. И начал говорить:

"Дорогие мои сограждане! Соотечественники! Я, как и вы, не знаю, что с нами будет. Этого никто знать не может. Но мы люди, человеческая цивилизация, быть может, другой подобной нигде во Вселенной больше нет. Но, несмотря на нашу уникальность, не будем забывать, что мир огромен, что Вселенная бесконечна и, наверняка, в ней есть много уголков, где существуют другие цивилизации. Возможно, не похожие на нас с вами, но тоже чувствующие, понимающие свое место в мирозданье, и потому являющиеся постоянным утверждением жизни. Да, нас гнетет неизвестность, беспокойство за своих близких. У меня, вы знаете, тоже две дочери, и так получилось, что они не в Москве... И, разумеется, болит за них мое сердце. Как болит оно за вас, мои дорогие соотечественники. И я, не задумываясь, отдал бы свою жизнь, за то, чтобы прошла стороной грозящая нам беда. Нас всех одолевает страх, и это худшее, что с нами случилось. Я приведу вам слова одного мудрого человека, который еще на заре христианства сказал: "Но самую многолюдную толпу несчастных из числа смертных составят те, кого томит ожидание смерти, отовсюду угрожающей нам, ибо нет такого места, откуда она не могла явиться. Вот и выходит, что нам, словно на вражеской земле, надо озираться во все стороны и на всякий шум поворачивать голову. Если не отбросить этот страх, придется жить с трепещущим сердцем..."

Президент сделал паузу. Затем продолжал:

"Ведь Солнце еще светит, встает каждое утро, а мы уже умираем от страха. Мы опускаем руки, впадаем в уныние, теряем под собой почву, подавая этим самым плохой пример своим близким, старикам, больным, детям, которые больше всего нуждаются в нашем утешении и поддержке. А мы должны быть сильнее... сильнее страха и даже самой смерти, ибо мы люди, мы в космосе уникальны, а потому не будем впадать в панику и окрепнем духом. По всей России состоится всеобщий молебен, идите и будьте вместе. И пусть ваши уста исторгнут не вопль отчаянья, а клич надежды. Как это делали наши предки на Чудском озере, на поле Куликовом, при Бородино, в окопах Сталинграда. И тогда были всеобщие молебны, о которых долгое время не принято было упоминать. Но я верую в Бога, верую в его непреходящую мудрость, и верую, что он не позволит исчезнуть человеческому племени, ибо оно - апофеоз его мудрости, его заботы о мирозданье. - Светлов замолчал, но взглядом дал режиссеру понять, чтобы камеры не отключали. И снова заговорил. На его лице уже было заметно больше уверенности и надежды: - Мне сегодня позвонил какой-то неизвестный человек и сказал, что в мире подобные катаклизмы уже бывали. Он не назвался и более того, каким-то волшебным образом проник на мою, поверьте, очень хорошо защищенную линию, что заставляет меня думать, что это был голос свыше... Пророческий голос, вселивший лично в мое сердце не дух падения, а дух воздвижения уверенности в завтрашнем дне. Верьте, у человечества в запасе еще как минимум четыре миллиарда лет. Что, конечно, тоже мало, но этого времени вполне достаточно, чтобы обжить другие планеты, где не будет места войнам, болезням, зависти. Всего того, что, возможно, и стало причиной возмущения нашего светила.

Но чтобы с нами ни случилось, будем верить в лучшее, и какая бы горькая участь нас ни постигла, будем держаться вместе. До конца. И вспомним и утешимся тем, что сказано в Книге Бытия... - Светлов на мгновение задумался, и режиссер, уже собралась дать оператору отмашку прекратить съемку, но президент продолжил свое обращение к народу: "И сказал Господь в сердце своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого - зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как я сделал. Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся".

Так что, дорогие мои соотечественник, от нас самих многое зависит, не будем этого забывать. Но я не прощаюсь с вами, я говорю вам до свиданья. До Нового года, до Рождества. И мы еще не раз поднимем бокалы и обнимем друг друга!"

Когда камеры были отключены, режиссер спросила:

- Владимир Владимирович, вы ничего не будете менять в своем обращении?

- Вас что-то не устраивает? - Светлов натянуто улыбнулся, и режиссер пожалела о своем вопросе.

- Ну, что вы! Просто народ сейчас так наэлектризован, что его вряд ли можно чем-либо пронять...

- Но у меня другого народа нет. И я не думаю так плохо о людях, ибо никто из нас не имеет друг перед другом ни малейшего преимущества. Спасибо вам за работу, надеюсь на дальнейшее сотрудничество.

Президент вышел из Ореховой комнаты и направился в свой кабинет, откуда сразу же позвонил Фоменко.


Глава двадцать девятая


Нуарб, потерпевший фиаско в автоматической камере хранения, несколько раз возвращался к записке, оставленной вероломным Мазуровым в 63-й ячейке. Однако он мог ее читать сто, тысячу раз, текст все равно оставался тем же самым: "Жду звонка. Мазуров". Терзания охватили его душу: сначала решил никуда не ехать, а если ехать, то только в противоположную от Лубянки сторону. "Да, но куда от нее скроешься? - эта здравая мысль поколебала дерзновенные помыслы, и он даже стал озираться, как будто надеялся заметить за собой слежку. - Другой должен быть ход. А какой это - другой? Если велят звонить, значит, зачем-то им нужен. Так охотнику на уток нужен манок. Выходит, я - манок? Ладно, посмотрим, кто манок... Но даже если это так, все равно есть шанс натянуть Мазурову нос. А потому набирай номер и звони, - приказал себе Нуарб, - прикинься казанским сиротой и полным идиотом. Впрочем, тут особых усилий тебе не потребуется, - больших придурков, чем ты, на свете не бывает!"

Когда он позвонил по номеру, который ему дал Мазуров, и услышал "очистные сооружения юго-запада вас слушают", сказал:

- А это Гоша Иванов из Химок...

- Где вы находитесь?

Но Нуарб и сам не знал, где. Он вертел головой, пытаясь поймать взглядом хоть какой-то ориентир, когда услышал ошеломившие его слова:

- Оставайтесь на месте, сейчас к вам подъедет коричневый седан, на котором будет написано "СЭС".

И действительно, не успел он закурить сигарету, как к буртику тротуара подкатил коричневый седан. Дверца, на которой красовалась названная Мазуровым аббревиатура, распахнулась и чья-то железная рука втянула Нуарба в салон. Влетев на переднее сиденье, он огляделся. На заднем диване уютно расположился человек в темных очках и в синей бейсболке с вензелем американского города Нью-Йорк. Когда Нуарб повернулся, чтобы его как следует рассмотреть, незнакомец строго предупредил: "Гоша, сиди смирно, не озирайся..." И шоферу:

- Гоним в контору!

И Нуарба снова привезли на Лубянку. Снова повторилась процедура с надеванием на голову колпака, проводкой по бесчисленным переходам, где конечным пунктом опять стал светлый и просторный кабинет, в котором его ждал Мазуров.

- Приветствую вас, Нуарб тире Гоша, садитесь, сейчас будем работать, - сказал полковник.

- Да вам бы в "неотложке" мантулить! - восхитился Нуарб. - Смертность сократилась бы раз в сто...

- Чему обязан таким наблюдением?

- Не успел я вам позвонить, как подкатило авто. Чудес ведь не бывает...

Полковник улыбнулся.

- Спишем это на совпадение. Просто мои люди случайно оказались в том же месте, где находились вы. Приятная неожиданность, не правда ли? Зато не пришлось ждать. И вообще в наш век всё решает оперативность.

- И оперативники, - съехидничал Нуарб.

- Не без этого, - спокойно ответил полковник. - И, я думаю, вы не будете возражать, если поработаете с нами именно в качестве оперативника? Вы понимаете, о чем я говорю?

- Честно говоря, ваши кроссворды мне изрядно заморочили голову, и спроси сейчас у меня, как расшифровывается слово "ФСБ", я не отвечу, потому что в голове полная каша.

- Не надо делать из себя детдомовского полудурка... Лучше скажите, в какой газете вы должны дать объявление о продаже четырех канареек?

Нуарб уже почти забыл об этом пароле для связи с господином Немо. Но отпираться, когда наверняка его слова зафиксированы на видеокассете, на которую ссылался Мазуров, было бы глупее глупого. Поэтому со всей искренностью, на какую только способен бывший зэк, сказал:

- Газета "Вечерние новости", но сперва речь шла о зорянках.

Мазуров внимательно взглянул на Нуарба и покачал головой:

- Это уже не существенно... - и положил перед ним лист бумаги. - Напишите текст объявления. Слово в слово. В нашем деле, как вы догадываетесь, главное - точность и доскональность.

- Я понимаю, - с готовностью поддакнул Нуарб, однако об одной, судьбоносной для него мелочи умолчал, наивно полагая, что это ему сойдет с рук - о номере телефона, который должен быть ключом объявления. Но Мазуров, словно поймав его мысль, спросил:

- А как они выйдут на вас? Ведь объявление - это чистейшая абстракция. Должно быть, в той трубке, которую вам вручил тогда господин Немо, был и телефонный номер, и вы незамедлительно его мне продиктуете.

- С удовольствием, но я его не запоминал, а трубку выронил, когда убегал от стрелявшего в меня Сундукова. - Нуарб понимал - назови он семь цифр, которые были хорошо запрятаны в его мозгах, и он может навсегда распрощаться с мечтой ещё об одной цифре. Той, которая способна материализоваться в весомые пачки дензнаков. И потому решил не сдаваться.

Мазуров улыбнулся почти по-отечески:

- Будет, Гоша, разыгрывать из себя партизана... Сейчас мы спустимся на пару этажей ниже, и я вам устрою очную ставку с Сундуковым. Имеет смысл уточнить кое-какие детали. А пока - вопрос на засыпку: - Как те, кто прочтет объявление о канарейках, вас найдут?

Для такого тертого калача, как бывший зек, этот вопрос был проще пареной репы. Не задумываясь, Нуарб отбарабанил:

- Захотят заполучить квадратный шедевр, найдут меня сами!

- Но с нашей помощью... - интеллигентно уточнил полковник.

Перед тем как выйти из кабинета, Мазуров вызвал дежурного офицера и, протянув ему лист с объявлением о канарейках, приказал:

- Пошлите это по е-мейлу в редакцию, чтобы в ближайшем номере оно было опубликовано. И проследите за исполнением.

Но насколько непредсказуема жизнь! Воистину, если осталось еще что-нибудь доделать, считай, что ничего не сделано. Когда они уже собрались выходить из кабинета, чтобы пройти к лифту, раздался телефонный звонок. Полковник взял трубку. Каково же было удивление Нуарба, когда он увидел, как лицо Мазурова вдруг словно полиняло, и как полковник со всей силой обрушил трубку на аппарат, который, не выдержав удара, раскрошился, словно гнилой зуб.

- Сволочи! - воскликнул полковник. - Никому нельзя доверять! Надо же, испугались конца света!.. - Здесь он вдруг понял, что не имеет смысла делиться со своим негласным агентом позором всей конторы.

Оказывается, пришедший на смену подвыпивший прапорщик, в обязанность которого входила служба в изоляторе временного содержания, самолично вывел из камер задержанных Горланцева и Сундукова и, усадив в свой потрепанный "жигуленок", попытался вывезти за пределы Лубянки. И только бдительность охраны, которая была вынуждена стрелять по колесам автомобиля, предотвратила побег.

Оправдывался прапорщик тем, что всё равно наступает конец света и потому бесчеловечно держать людей в неволе, даже если они распоследние мудаки.

Нуарб смотрел на страдания Мазурова и терялся в мыслях. Ему даже стало казаться, что земля под ним вибрирует, а подошвы ног наливаются горячим свинцом.

- Товарищ полковник, что-нибудь стряслось? - осторожно поинтересовался Нуарб.

- Ничего страшного, просто двум подонкам едва не выпал выигрышный билет. - Мазуров подошел к портьере, отдернул ее и распахнул створки окна. Оно выходило на бывшую площадь Дзержинского. По ней двигались пешеходы, машины, а вдалеке горела огромная светящаяся реклама с изображением предмета, очень напоминающего фаллос, по которому струилась бегущая неоновая строка: "Дерзать - только такой ценой дается прогресс!"

- А как насчет очной ставки? - затаив дыхание поинтересовался Нуарб.

- Возможно, она скоро состоится между нами и Господом Богом. Ты, Нуарб, готов предстать перед Всевышним? - Полковник взял со стола сотовый телефон, быстро набрал номер и приказал кому-то явиться к нему, в кабинет.

- Может, мне лучше смыться? У вас и без меня заморочки.

- Сиди, сейчас придет мой сотрудник, с которым будем лепить для тебя легенду.

В кабинет вошел человек, которого Нуарб уже видел. Это был майор Боголюбов, старший оперуполномоченный отдела Мазурова.

- Давай, майор, к столу... И вы, Гоша, тоже присаживайтесь поближе...

Когда все устроились и закурили, Мазуров сказал:

- Придется его, - кивок в сторону Нуарба, - отпустить на вольный выпас и ждать, когда на него выйдут те, кому он должен передать "Черный квадрат". А искать его будут, ибо кодовое объявление в газету уже пошло. Правда, я не совсем верю Гоше, что он не помнит номера телефона, по которому должен сообщить главарю банды о месте встречи. Но это не смертельно. Я думаю, наша наружка способна пару суток вести его и не спускать с него глаз. Контакт рано или поздно состоится. - Полковник преднамеренно открывал карты готовящейся оперативной разработки, чтобы отбить у Нуарба мысль о побеге.

- Вы говорили о легенде для меня... - попытался напомнить Нуарб и посмотрел на Мазурова.

- Не спеши, это мешает работе.

Боголюбову не сиделось, он поднялся и стал мерить короткими шагами красную дорожку. Его одолевали сомнения, и, подчиняясь неукоснительному закону Службы - любые сомнения озвучивать - он сказал:

- Те, кто жаждет получить Малевича, не волшебники, верно? Как они отыщут Гошу в многомиллионном городе? Тут два варианта: или Гоша знает телефон и попытается с ними самостоятельно связаться, или захочет дать деру, оставив покупателей и нас с длинным носом.

Услышав такое о себе, Нуарб мысленно поаплодировал майору. Проницательность оперативника была безукоризненна. В самую точку. С одной поправкой, с носом он собирался оставить только Мазурова с его предусмотрительным старшим опером.

Мазуров подергал себя за мочку уха и вздохнул.

- И что вы, майор, предлагаете?

Боголюбов, взглянув на Нуарба, покачал головой: мол, желал бы продолжить разговор без свидетелей. Когда контролер, по звонку Мазурова, вывел бывшего зэка из кабинета, разговор офицеров продолжился. Майор попытался ответить на вопрос своего начальника.

- Недавно Минобороны запустило несколько геостационарных спутников следящей системы "Глонасс", способной собирать визуальную информацию широкого диапазона. Я думаю, Гоша не обидится, если мы наденем на него электронный браслет "Эхо", и тогда он никуда от нас не улизнет.

- А если попытается каким-нибудь образом от него избавиться?

- Тогда мы сразу же получим об этом сигнал и моментально отреагируем. Но дело даже не в этом. Как только произойдет размыкание контактов, в кровь подконтрольного вспрыскивается сильнодействующее седативное вещество, и человек вырубается на трое суток. И тогда бери его голыми руками.

- Что ж, звони в техотдел, пусть Харламов захватит такой браслетик и явится сюда.

Когда в кабинет снова ввели Нуарба, появился начальник технического отдела Харламов.

Мазуров, переходя на "ты", спросил:

- Что бы ты, Гоша, предпочел - посидеть сутки у нас в подвале или же вот с этой штуковиной выйти отсюда, оставаясь под нашим контролем?

- Электронные кандалы? - Нуарб хотел улыбнуться, но это у него не получилось. - В принципе, я за последний вариант, только не будет ли это грубейшим нарушением российского законодательства?

Все трое переглянулись. Ответил Мазуров:

- Запомни, сынок, законы пишутся для правозащитников, чтобы им было обо что чесать свои поганые языки. Куда желаешь надеть - на запястье или на щиколотку? - и он дал понять Харламову, чтобы тот приступал к обручению Нуарба. А тот и не спорил, не сопротивлялся: подняв штанину, подставил ногу, щиколотку которой тот же час обхватила золотистая холодящая кожу металлическая змейка с небольшой квадратной насадкой.

- Вот и порядок, - полковник удовлетворенно осмотрел ногу Нуарба, украшенную электронным браслетом. - Между прочим, с тебя, сынок, начинает работу российская Глобальная навигационная спутниковая система с очень симпатичным названием ГЛОНАСС, на которую мы потратили полмиллиарда долларов. Американская GPS может отдыхать... Так что гордись - с твоей помощью наша наука начинает проводить грандиозный эксперимент государственной важности.

- Я счастлив, - Нуарб закатил глаза. - "Служу отечеству!" произнести или обойдемся без формальностей?

- Ты не служил в наших славных вооруженных силах, и не присягал на верность Отечеству, поэтому приму твою патриотическую готовность к сотрудничеству с чувством глубокого удовлетворения. А сейчас - за работу!

И Мазуров приказал Боголюбову отвезти Нуарба туда, куда тот пожелает.

Раздался телефонный звонок. Полковник, снял трубку. И будь Нуарб повнимательнее, он обязательно заметил бы произошедшую смену выражения на лице Мазурова - на нем появилась хищная гримаса, губы сжались каленой проволокой. Затем жестко сказал кому-то "разберемся!", и как ни в чем не бывало, взглянул на Нуарба:

- Пока отдыхай, но не исключено, что уже завтра или послезавтра я тебя призову. Но будет лучше, если ты мне будешь звонить каждые три часа. Ты теперь наш золотой запас, - Мазуров белозубо улыбнулся и протянул Нуарбу руку. - И передай привет своей пшеничной женщине.

- А как же очная ставка с Сундуковым? - уже с порога спросил Нуарб.

- Ладно, это не к спеху...

Разумеется, Мазуров не мог признаться своему "золотому запасу", что очной ставки с Сундуковым уже никогда больше не будет по очень простой причине - Сундуков Антон Илларионович пять минут назад повесился в камере на рукаве собственной рубашки.

Нуарб попросил водителя отвезти его в Кунцево, где Мария учинила грандиозный скандал. Затем собрала его нехитрые пожитки и выставила их на крыльцо.

- Если завел другую семью, будь мужчиной и не виляй. Можешь мотать на все четыре стороны, - заявила она со всей женской неукротимостью.

Однако Нуарб, обняв ее за пышные плечи, так искренне заглянул в ее золотисто-карие глаза, что душа женщина растаяла, и мир в доме был установлен. Более того, с умиротворенного языка сожителя слетели сладкие для нее слова относительно ЗАГСа, куда он обещал сводить Марию с первого дня их знакомства.

- Клянусь Маэстро, на следующей неделе пойдем и запишемся!

И эти же самые слова он трижды повторил вечером, в полночь и под утро, когда их отношения преодолели все фазы любви. А на второй день, когда Мария ушла на работу, он с калейдоскопом в руках залез на крышу ледника, где и провел почти весь день, вдохновенно глядя в круглое оконце любимой игрушки. Иногда он все же от него отрывался, и тогда дотрагивался до необременительного обруча на щиколотке. Несколько раз проворачивал его, но, не найдя ничего в этом занятии интересного, снова брал в руки заветную трубку и направлял ее в сторону Солнца, душой купаясь в переливающейся всеми цветами радуги бездне.

Его охватывала неизъяснимая отрада и изумительное чувство гармоничности жизни.

Иллюзия повелевает миром.


Глава тридцатая


В тот же день, спустя два с половиной часа после отлета Фоменко в Санкт-Петербург, Светлов получил от него первую информацию. Ждал он ее так жадно, как, наверное, не ждал первой своей встречи с Ириной. Ириной Александровной. И каково же было разочарование, когда Паша, этот вездесущий Пашка Фома, ничего конкретного ему не сообщил. Действительно, когда машина остановилась перед светофором на углу Невского и улицы Марата, Катя вышла из машины, сославшись на то, что хочет несколько метров пройти пешком, и, завернув на Марата, исчезла... Выскочившие из машины телохранители увидели лишь задок отъезжающего на большой скорости вишневого "Опеля"... Само собой, устроили погоню, но возле дома Баженова "Опель" свернул под арку ворот и, миновав сквозной двор, затерялся в переплетениях мелких улиц.

Тут же были опрошены жильцы всех ближайших домов, и была получена кое-какая информация. А именно: рабочий, занимавшийся профилактикой газового распределителя, видел молодую девушку, которая быстро садилась в вишневый "Опель", стоявший на Невском проспекте возле дома ? 73. Женщина, прогуливающая кошку, тоже это видела и даже рассмотрела человека, сидящего за рулем. Это был молодой парень "кавказкой национальности".

Когда Светлов услышал это, внутри у него все похолодело. И само собой вырвались не очень обдуманные слова: "Паша, так это что - похищение?" Но у Фоменко на этот счет было другое мнение. Он ответил, что, дескать, на похищение это совсем не похоже, ибо Катя сама, без малейшего принуждения садилась в машину. Пожалуй, это больше похоже на бегство... Светлов, услышав такое предположение, возмутился и опять высказал не очень продуманную версию насчет гипноза на расстоянии, с чем Фоменко также не согласился.

- Но она же сама захотела выйти из охраняемой машины, какой тут гипноз! И майор Водорезов, категорически отрицает версию о похищении. В Питере проводится операция по перехвату вишневого "Опеля", так что будем надеяться...

- Паша, ты мне голову не морочь этим "будем надеяться", - приглушив голос, сказал президент. - Катюша к восьми часам должна быть найдена живая или... Тьфу, ты, черт! Чуть не ляпнул глупость. Только живая, и в полном девичьем порядке. Ты меня понял?


- А как же, Владимир Владимирович, если этого не будет, можете считать меня без вести пропавшим...

- А как с конфиденциальностью?

- С этим полный ажур, не беспокойся, - опять переход на "ты". - Пока идет поиск машины, я смотаюсь в универ, поговорю с преподавателями, словом, с теми, кто видел ее перед уходом с кафедры. Все же не рядовой случай и не рядовой студент. Все таращат глаза, даже если делают вид, что не смотрят.

И как назло, после звонка Фоменко, позвонила Ирина Александровна. Вся в расстроенных чувствах. Но, зная своего мужа, старалась скрыть тревогу, что, впрочем, ей плохо удавалось.

- А в чем, собственно, проблема? - играя простачка поинтересовался Светлов.

- Я тебе уже сказала, а ты не слышишь... Повторяю для глухих президентов: я не могу дозвониться до дочери. Два часа звоню, а мне механический голос отвечает, что номер недоступен... Маша тоже ничего не знает... Они уезжали из университета в разное время...

- Ну и что дальше?

- Как это что, Володя? Ты или меня не понимаешь, или там, в своем Кремле, совсем очерствел... Такое в мире творится... И не знаешь, будет всходить Солнце или это всему конец, а я не могу дозвониться до дочери, чтобы спросить, как она там. Услышать ее голосок... может, в последний раз...

Светлов молча теребил пальцами провод и думал примерно ту же думу. Но проявлять слабину нельзя - умри, но держи правильную интонацию. И потому, не уступая настроению, сказал, придав голосу как можно больше убедительности:

- Нет, говоришь, связи... Если бы я тебе рассказал о перебоях связи в целом по миру, ты бы не кудахтала, как курица, снесшая яичко... Спутники выходят из строя, потому как небывалая магнитная буря. И вообще, Ириша, прошу тебя быть сдержаннее в своих эмоциях, ты же жена главного в стране должностного лица.

- Ну и что из этого? Я слабая женщина и беспокоюсь о своей дочери, а ты там рассуждаешь о каких-то эмоциях. Ладно, не буду тебе мешать вершить государственные дела. - Жена президента положила трубку.

А сам президент даже облегченно вздохнул. Он прекрасно понимал волнение жены, но в тот момент его сердце было не в Москве, а в Питере.

Зашел Тишков и сказал, что в приемной ждет Шургин.

- А разве он в графике? - спросил президент.

- Нет, но просит принять, возможно, по вопросу каких-то ЧП...

- Пусть войдет.

Шургин был по-военному собран и немногословен. Рассказал о положении дел в стране и, к счастью, не ошарашил президента известием о какой-нибудь новой напасти. Наоборот, то, что он сказал, вселяло надежду. Но вот вопрос - насколько эта надежда себя оправдает? Глава МЧС доложил главе государства о принятых мерах по ликвидации аварии на Билибинской АЭС: под основание реактора закачено две тысячи тонн напряженного бетона, так что вопрос снят. На Курской и Смоленской атомных станциях проблема водоохлаждения тоже решена. Благодаря объединению рек, объем воды на всех энергоблоках увеличился втрое и остановленные реакторы вновь задействованы.

Светлов смотрел на спокойное и сосредоточенное лицо Шургина и испытывал к этому с виду простецкому мужику несказанную симпатию и огромную благодарность.

- Спасибо, Сергей Кужугетович. Вот таким бы оперативным образом нам охладить и этот реактор... - Светлов большим пальцем указал наверх.

Шургин вежливо улыбнувшись, ответил:

- Я думаю, Владимир Владимирович, природа умнее нас. Все встанет на свои места. Просто она нас, человеков, о чем-то предупреждает.

- Вы верующий? - неожиданно спросил Светлов.

- Вы, наверное, хотите узнать - буду ли я на молебне?

- Да нет, этот вопрос я сейчас задаю многим. И, прежде всего, себе...

- И получаете ответ?

- Я, наверное, агностик... Не всегда могу связать понятие о бесконечности с понятием смысла жизни... Что-то не вяжется... Но что касается меня, то каким-то образом я тоже приму участие в этом мероприятии, - он специально назвал молебен казенным словом "мероприятие", не хотелось лицемерить с этим толковым министром.

После Шургина еще было много звонков и заходов Тишкова в кабинет президента. Позвонили из Московской Патриархии, пожаловались на отсутствие в торговле свечей. Тишков сказал, что это действительно так, но беда в том, что мощности свечных цехов очень малы и не рассчитаны на чрезвычайные положения. У церкви тоже нехватка стеарина и масел. Пришлось срочно звонить в Ватикан, и уже выслан туда самолет... Тишков рассказал о проблемах доставки населения Сибири и Дальнего Востока к местам молебна: развезло дороги, наводнения сорвали много мостов.

- Так пусть губернские чиновники мобилизуют весь авиационный парк!

- Об этом я с ними тоже говорил, но ссылаются на нехватку горючки. Вы же сами знаете, что творится с газо-и нефтепроводами. Пол-Москвы стоит. "Скорая помощь" разве что не залегла в спячку... Спасибо Лужкову, приказавшему открыть резервные запасы ГСМ.

- Но молиться можно и на местах, - как бы успокаивая себя, сказал президент. И подумал: "Лишь бы толк был..." - А что-нибудь положительное в мире происходит? Неужели все так безнадежно, а, Лев Евгеньевич?

Неулыбчивый Тишков вдруг улыбнулся почти по-детски - светло и непосредственно.

- Почему же, есть и хорошие новости. Например, расцвела черемуха, вот-вот ее догонит и сирень... А на огороде у меня алыча - как белое облако... Я думаю, если в это время года расцветают деревья, значит не все так плохо.

- А вдруг это - прощальный привет? Или такое на вашей памяти уже было?

- Нет, такого не припомню... Хотя нет - когда-то в январе гремела гроза и лил дождь... Кажется, это было в 1952 году... Нет, точно не помню, может, даже в 1953-м... Да, именно, в пятьдесят третьем, перед смертью Сталина. Все еще говорили, что это плохое предзнаменование. А мы, мальчишки, радовались, бегали, как сумасшедшие, по лужам... Весело было...

Раздавшийся телефонный звонок не позволил Тишкову продолжить тему аномальных природных явлений, он тихо вышел из кабинета, оставив президента наедине с телефонной трубкой. О, сколько сердец эти телефонные трубки разбивают! Сколько рушат и губят надежд! Сколько непоправимого и незримого горя они приносят! Но то, что дошло из трубки до слуха президента, было ни с чем не сравнимо. Это было выше и торжественнее национального гимна и даже - самой его жизни. Звонила Катя. А он слушал, не выказывая ни восторга, ни родительской обеспокоенности. Голос ее был чистый, без примеси лжи, что обнадеживало отца. И первой его реакцией был вопрос, который он задал своему Котенку: "А ты маме звонила?"

- А я не могу до нее дозвониться, телефон все время занят...

- Откуда звонишь? - не педалируя интонацию, спросил Светлов. Вопрос - тест на искренность.

- Из автобуса...

- Если не секрет, куда везет тебя тот автобус? И где твои спутники? Ты ведь понимаешь, кого я имею в виду?

Молчание. Но, зная своего отца и его неукоснительные требования всегда быть четкой и искренней, девушка не стала злоупотреблять паузой.

- Папа, пожалуйста, не ругайся, мы с Курбанчиком... То есть с Курбаном... Едем к его больному деду, он болен и мы...

- Стоп, притормози... Кто такой Курбан и куда вы направляетесь?

- Это мой однокурсник, Курбан... Но ты, папа, не беспокойся, он отличник, я его знаю уже год...

Светлов услышал, как стучит его сердце. Он даже положил на грудь ладонь, чтобы умерить его бешеный ритм. И почувствовал, что дальнейший разговор бессмыслен, а если и будет продолжен, то в сухой форме допроса, чего себе Светлов позволить не мог. Ситуация цугцванга - ни вперед, ни назад.

- Где живет этот дедушка? Ты же понимаешь, Катюша, что спрашиваю я тебя не ради праздного любопытства. Поэтому, говори все, как есть, чтобы я не беспокоился.

- А маме не скажешь?

- Ты же знаешь, кодекс тамплиеров - ни звука даже на дыбе!

- Хорошо, тогда слушай... Пока мы направляемся в район Медного озера, а точнее - Черной речки... Это недалеко... А потом...

Светлов перебил дочь:

- Весь мир знает, где находится Черная речка... Но куда конкретно вы направляетесь?

И Светлов услышал, как Катя допытывалась у своего попутчика по имени Курбан: "Где живет твой дедушка? Ну, надо, папа спрашивает..."

- Папа, да ты не волнуйся, я Курбана хорошо знаю, мы с ним оба япошки...

Светлов, разумеется, понимал, что она имела в виду под словом "оба япошки" - значит, Курбан с того же факультета востоковедения, на котором учится его дочь. Информация, мало сказать, куцая, но еще и наводит на весьма подозрительные ассоциации. У него из головы никогда не выходила шарада, которую Катерина задала ему в дни захвата "Норд-Оста". Кто такой Курбан? Тем более, по сообщению Фоменко, в машине, в которую села Катя, за рулем находился человек "кавказской национальности"... "Черт подери, не хватало еще одного сценария захвата дочери президента!" И он, не придумав ничего умнее, сказал:

- Котенок, передай, пожалуйста, трубку Курбану... - Светлова когда-то учили многое узнавать о человеке по голосу.

- А он стесняется... - Ответила смущенная Катя. - Да все в порядке, папа! Он нормальный парень и очень уважает тебя как президента... - И в сторону: - Ладно, возьми, Курбан, трубку и поговори с моим отцом... Да не бойся, он просто хочет с тобой познакомиться.

Однако голос, который услышал Светлов, ни о чем ему не сказал. Обычный, ломающийся голос юноши, но - хоть провались сквозь землю! - с явным кавказским акцентом.

- Я - Курбан, мы с Катей учимся на одном факультете...

- Это я знаю, но меня интересует, куда вы с ней направляетесь? И почему не предупредили меня?

Парень замялся и отдал трубку Кате, но когда та снова заговорила, Светлов прибег к хитрости:

- Катюша, мне звонят по международному, пожалуйста, дай честное слово, что сейчас же позвонишь маме. А после нее снова наберешь мой номер. Я буду ждать.

Но трубка телефона, по которому говорил президент, не легла на место. Он тут же позвонил Фоменко и, не вдаваясь в детали, сказал ему, что через несколько минут будет говорить с Катей, и чтобы Фоменко успел принять меры для фиксирования сигнала с последующим определением местонахождения разыскиваемой парочки. Для него это плевое дело: в свою очередь позвонить по другому телефону, в соответствующую службу, и поручить ее гаврикам "словить сигнал", поступающий на такой-то номер. А другая служба, вычислив географические координаты беглецов, тут же передаст их группе Фоменко. А Пашка - это чистый репейник, пристанет - не отцепишь.

И когда дочь снова позвонила в Кремль, Светлов постарался потянуть разговор. Начал расспрашивать, как отреагировала Ирина Александровна на ее звонок, потом завел речь об учебе, прочитал нотацию о самовольстве и поинтересовался, пойдут ли они на молебен? И как бы между прочим спросил, какую веру исповедует Курбан? Судя по паузе, возникшей в трубке, вопрос застал девушку врасплох.

- Папа, а я, честное слово, не знаю, сейчас спрошу... - И Светлов снова услышал слова дочери, адресованные попутчику: "Курбан, ты в кого веришь - в Иисуса или в Мухаммеда?" - Раздался звонкий девичий смех. Президент услышал недовольный ответ юноши: "В себя верю, в тебя верю, в деда верю..." - И снова вопрос Кати: "А дед в кого верит?" - "Мой дед верит в искусство", - ответил Курбан, и это поразило Светлова. При чем тут искусство и при чем тут сам дед? Не отец, не мать, а именно дед?

- А где живет этот таинственный дед? - спросил Светлов, считая этот вопрос в разговоре основным моментом.

- Папа, сейчас я тебе все объясню...

Вдруг в трубке наступила зловещая тишина - ни голосов, ни шумов эфира, ни гудков. Полнейшее безмолвие. Светлов, однако, еще несколько раз повторил слово "алло", но трубка по-прежнему молчала, и он положил ее на место.

Всё теряло смысл. Он сел за стол и начал бездумно листать календарь. И то ли случайно, то ли по какой-то метафизической закономерности тот открылся на страничке, на которой значилось "28 апреля". День рождения Кати... И всплыли в памяти первые ее шажки, первые нечленораздельные слова, ее очаровательное освоение мира, который сейчас катится в свое абсолютно непредсказуемое будущее. И вдруг, как наваждение, в памяти возник совершенно неожиданный образ человека, который, сидя за решеткой, дает показания продажному суду. Это Саддам Хусейн, которого мать тоже родила 28 апреля...

Над Кремлем с ревом, на низкой высоте, пронеслась пара реактивных самолетов. Вбежавший в кабинет бледный Тишков посетовал:

- Что творится! Два МИГа чуть купола кремлевских церквей не срезали! Может, позвонить министру обороны?

- Не стоит. Раз летают, значит, так надо.

И вдруг вполне предсказуемый Тишков подошел на шаг ближе к рабочему столу президента и негромко спросил:

- Владимир Владимирович, простите меня грешного, но у меня на языке повис один вопрос и не дает покоя...

- Лев Евгеньевич, у вас заговорщицкий тон. О чем вы хотите меня спросить?

Помощник еще больше побледнел.

- Возможно, вы сочтете меня последним глупцом, и я, наверное, такой и есть, но... Когда вы уйдете в отставку, кого вместо себя оставите?

Президента вопрос не озадачил, но удивил, ибо не ожидал он это услышать от уравновешенного Тишкова.

- Свято место пусто не бывает, - попытался отшутиться президент. - Да и дожить еще до этого времени надо... А кого бы вы, Лев Евгеньевич, мне порекомендовали в качестве преемника?

- Да таких людей много... Тот же Грызлов - степенный и рассудительный человек... Сергей Ивашов - хорошо подготовленный и умный... Кое-кто называет имя Дмитрия Медведева... Мне этот парень тоже нравится. Ничего не скажешь, настоящий пахарь, человек, у которого слова не расходятся с делами. Но вы меня простите, Владимир Владимирович, я его в роли президента не представляю. Слишком мягкий, а для России лучше с добавками легированной стали. Словом, не та харизма.

- Так государством руководит не харизма, а человек! Скажу так: каждый из вами названных людей достоин возглавить страну. Так что выбор у меня достаточный. Но сейчас, когда в мире все так неуравновешенно и зыбко, вести речь о преемнике очень преждевременно.

Светлов говорил, хотя его мысли были далеко от Кремля. Он с нетерпением ждал звонка Фоменко.

Тишков понял, что, спросив о преемнике, поставил Светлова в неловкое положение. Да и себя корил за глупейший вопрос.

- Простите, Владимир Владимирович, за мое любопытство, но поверьте, хочется еще поработать и быть полезным. А новая метла всегда метет по-новому, так что, можно сказать, тут мой личный, шкурный интерес.

- Я вас прекрасно понимаю, но при любом раскладе беспокоится не стоит. Вас уважают и, думаю, с моим мнением тоже посчитаются. Вот говорят, что не бывает незаменимых. А я так не думаю. Очень много на свете людей, которых нельзя заменить. Например, любимого человека. Мать с отцом тоже не заменишь. Детей и подавно... Нет, есть незаменимые, и в этом я вижу огромный смысл жизни!

Когда Тишков вышел, Светлов набрал номер телефона Фоменко, но, сколько он ни вслушивался, трубка не подавала признаков жизни. Он еще раз набрал номер, но ничего не изменилась, связь словно заклинило, и это показалось ему нехорошим предзнаменованием. Ему даже почудилось, что в кабинете запахло прогорклым дымом только что погашенных свечей...


Глава тридцать первая


Нуарб жил ожиданием, ощущая себя животным привязанным к вбитому в землю колу, вокруг которого можно ходить, бегать, щипать травку, но отойти к поляне, с которой призывают отведать себя сочные клевера, невозможно.

От нечего делать он вышел в сад и увидел, как опасно набухли на яблонях почки. "Если ударит мороз, яблонькам хана! И вишенкам со сливой не сладко придётся... Но уж лучше, чтобы ударили морозы, это было бы логично и по времени".

Он подошел к сирени, уткнулся лицом в ее махровую гущу и вобрал в себя небывалой мощи аромат. Хотел сорвать ветку, но что-то удержало его руку. Бесполезность и тщетность всего заполнило его душу. И она затосковала. Вернувшись в дом, он позвонил Марии на работу, но та была занята. Как она выразилась, "люди, словно сошли с ума - скупают всю обувь!" - "А почему именно обувь?" - задался ненужным вопросом Нуарб, но так и не получил от своего подсознания подсказки. Тогда он взялся за калейдоскоп. Однако, не успел он приладить его смотровое оконце к глазу, как кто-то постучал в дверь. Гостем оказался сосед Архип - старик, с седой окладистой бородой. И то, что он сказал, удивило и напугало Нуарба:

- Ты, паря, не мог бы мне помочь прикопать мою животину?

- В каком смысле?

- Пойдем, сам увидишь...

И он поплелся за дедом в его сад. Когда подошли к зияющему в земле прямоугольнику, увидел на дне отрытой могилы окоченевшее тело козы Мирты. Перевел взгляд на старика, опустившего в горестном молчании голову. По его щекам струились слезы.

- Отчего умерла козочка? - спросил Нуарб и взялся за черенок воткнутой в землю штыковой лопаты. - Не куриный же грипп...

- Она здоровее нас с тобой была... Это я ее сам, чтобы не мучилась, когда солнышко начнет без возврата разогреваться... Говорят, не сегодня-завтра оно взбрыкнет и все округ нас поджарит... Ладно, давай накроем ее земелькой, откуда пришла, туда пущай и вернется.

Нуарб хотел, было, что-то деду возразить, да посчитал это пустым занятием, ибо у самого дух находился в полурастерзанном состоянии. Он подхватывал на лопату землю и кидал ее на бездыханное тело комолой Мирты. Кидал, кидал и кидал... Когда вырос холмик, старик воткнул в него самодельный, но хорошо оструганный, некрашеный крест. Потом сам перекрестился, и, смахнув с седых ресниц влагу, направился к дому-развалюхе... Обернулся и позвал Нуарба:

- Надо ж помянуть, чтобы все было как у людей...

Изба соседа была настолько пуста и неприютна, что Нуарб с порога попятился и хотел, было, ретироваться, но хозяин этого логова остановил его:

- Не боись, парень, давай сюда! Помянем мою животину, а потом попрошу тебя сделать со мной то же самое... Веришь ли, рука на себя не поднимается... Я тебе заплачу, вон на этажерке моя пенсия, можешь её сейчас забрать, чтобы не было сомнений... - Старик наполнил стаканы жидкостью мутно-молочного цвета и первым опрокинул стакан в беззубый рот. Закусил сорванным столетником, стоящим в горшочке на подоконнике.

- Я не могу, - взмолился Нуарб. - Противно и как-то противоестественно... Извини, дед, но пусть тебя решает кто-нибудь другой, а мне такое развлечение ни к чему.

- Да не нервничай, парень, все проще, чем ты думаешь, - старик зашел за печку и вернулся с тульской двустволкой. - Смотри, как это делается, - и он представил к груди стволы, почти оперся о них, и щерясь бездонным ртом, закрыл глаза. - Только нажать на крючок и...

- Так и нажми, если ты такой смелый! - Нуарб тоже махнул весь стакан в себя и подумал, что если после такого вонючего пойла он останется жить, то это будет чистейшей случайностью.

- Если я сам себя порешу, это будет самострел, а я этого и в войну не делал, так что, будь любезен, пристрели меня, и дело с концом... Мне во как надоело коптить небо! - Дед ребром натруженной ладони чиркнул себя по гусиному горлу. - Двадцать лет маюсь один, ты токо подумай, каково человеку... Я даже рад, что приходит всему конец... Амба! Давай еще по одной шарахнем и, может ты, осмелеешь и, наконец, прикончишь меня.

Но Нуарб пить больше не стал и, хотя в голове уже крепко шумело, рассудительно проговорил:

- А если все же пронесет, и ты зазря отбросишь копыта? Стыдно не будет?

Однако ответа он не дождался. Через оплетенное паутиной оконце, он увидел, как к его калитке подкатила темно-синяя машина, и понял - это прибыла за ним его судьба. Не попрощавшись с дедом, он выскочил из избы и, едва не грохнувшись на полусгнившем крыльце, ринулся в свои пределы. Он кипел злостью и готовностью к отчаянной битве, которой, однако, не произошло в виду очень интеллигентного поведения прибывших.

Это были Мазуров, Боголюбов и два сероглазых паренька с тонкими талиями и широченными плечами. И совершенно ни о чем не говорящими лицами. Как будто плечи жили сами по себе, и лица существовали точно так же - в автономном режиме.

Улыбающийся Мазуров поздоровался за руку и поинтересовался - не жмет ли ногу браслет? Нуарб ничего не ответил, ждал, когда услышит о цели появления незваных гостей. Все оказалось проще простого:

- Предупреди домашних и скажи, что к вечеру вернешься, - полковник переглянулся со старшим опером. - И переоденься, не в шлепанцах же поедешь на дело. Да зубы не забудь почистить, а то сивухой несет...

Нуарб сходил в дом, надел вместо спортивок джинсы, а вместо домашних тапочек - кроссовки, попил кваску и написал Марии записку: "Если к ужину не вернусь, считай меня без вести пропавшим. Твой забулдыга Н." Взглянул на ходики - шел третий час. Когда пересекал двор, направляясь к калитке, со стороны дома Архипа послышался специфический звук, очень похожий на хлопок шампанского... Он понял, что душа соседа уже мчится на всех скоростях в выси небесные, догоняя душу козы Мирты. Но ни удивления, ни сострадания не ощутил. Всецело погруженный в свои заботы, он был глух ко всему, что жило, шло, бежало мимо.

Когда приехали на Лубянку, в кабинет Мазурова, он понял, что за дела его там ждут. Мазуров принес и поставил у стены "Черный квадрат" и, отойдя от него на два шага, стал им любоваться. С первого взгляда Нуарб понял, что перед ним то же самое фальшивое полотно, которое ему уже однажды демонстрировал полковник.

- Мы вступаем в решающую стадию разоблачения хорошо законспирированной организованной преступной группы, - заговорил Мазуров. - По нашим прикидкам, на ее счету десятки грабежей, в основном музеев, картинных галерей и прочих мест, где выставляются или хранятся произведения искусства. По приблизительным подсчетам бандой вывезено за границу одних только картин на полтора миллиарда рублей. Я уж не говорю о гравюрах, рисунках и прочей мелочи...

- Да, но... - заикнулся Нуарб, однако ему не дали договорить.

- Никаких "но", агент Гоша! А если будете мудрить, могу поднять дело об инциденте в кафе "Солярис". Впрочем, валяйте, что вы имели в виду под этим "но"?

- Но... То есть, я хотел узнать, где искать эту банду?

- Вы хотите сказать, что у вас с господином Немо не было предварительной договоренности о месте встречи? Не верю! Поэтому поступим так. Вот эту мазню, - полковник указал на "Черный квадрат", - мы вырежем из рамы, как это обычно делают картинные воры, обмотаем холст вокруг вашего торса и, словно ракету, запустим ваше тело в божий мир. Положимся на судьбу... и расторопность господина Немо. - Мазуров улыбнулся. В его улыбке можно было прочесть: "Ты, брат, хитер, но мы ведь тоже не пальцем деланы..." Полковник пристально взглянул на Нуарба, как бы зондируя готовность его к подвигам, но ничего героического в выражении лице агента не обнаружил. Только вульгарное безразличие, на одну треть разбавленное презрением.

И уж никак полковник не ожидал последовавшего эксклюзива, исторгнутого из уст Нуарба:

- Я с этой дешевкой никуда не пойду! - "Гоша" глазами показал на "Черный квадрат". - Если я принесу им эту туфту, меня как минимум - пристрелят и как максимум - растворят в ванне с серной кислотой.

Мазуров был ошарашен:

- А почему ты решил, что это не оригинал картины Малевича? Какие у тебя основания для сомнений? - От волнения полковник начал "тыкать".

- Если я отсюда вижу, что это полное фуфло, то подумайте сами, что можно увидеть под восьмикратной лупой?

- Интересно, - задумчиво вымолвил Мазуров. - Картину одобрили специалисты по подделкам, а вот бывший домушник утверждает, что это вовсе не оригинал картины Малевича, а сущая липа! Так я тебя понял?

- Все так. Это чистой воды туфта и, если вы сравните этот эрзац с настоящим "Квадратом", поймете, как опростоволосились и как едва не подставили меня...

- Интересно, - снова повторил Мазуров, - Очень интересно... А разреши спросить, кто будет отвечать, если что-то с оригиналом произойдет? Ведь это, как ни крути, шедевр мирового класса, и тянет он на пару миллиончиков зеленой капусты.

Тут пришло время изумляться Нуарбу. Он даже хотел прочистить мизинцем ухо, но сдержался и только сказал:

- Да, конечно, жизнь вынуждает человека многое делать добровольно... Если ЧК приказывает мне идти на разоблачение банды с фальшивым "Черным Квадратом", я, разумеется, подчинюсь. Но идти на дело при стопроцентной гарантии провала...

- Очень сложно мыслишь, Гоша, и очень пессимистично. Ладно, назови мне хотя бы одно отличие оригинала от копии. И если это будет убедительно, я с тобой соглашусь и рискну на работу с оригиналом. Идет? Говори, не стесняйся! Можешь подойди поближе и даже потрогать или понюхать...

- Я не ищейка. Внизу, ближе к правой стороне должны быть три кракелюры.

- Пожалуйста, повтори по слогам, и объясни, что это за кракелюры... - попросил полковник и ожидающе поднял брови.

Нуарб кашлем прочистил горло и чуть ли не с вызовом выпалил:

- Кра-ке-лю-ры! Кракелюры - это такие линии... Типа микроскопических трещинок синего, желтого и зеленого цвета... Следы картины, поверх которой позже был намалеван этот, с позволения сказать, квадратный саван...

Мазуров подошел к стоящему "Квадрату", нагнулся и начал высматривать только что озвученные кракелюры.

- Да-с, - ни черта не вижу. Сейчас все выясним.

Полковник позвонил, и вскоре принесли то, что, по мнению, чекиста должно поставить точку в недоразумении.

Это был лоскут потрепанного по бокам холста с изображением черного квадрата. Полковник разложил его на ковровой дорожке и, опустившись на колено, начал внимательно рассматривать. Повел указательным пальцем, еще ниже наклонился и со вздохом произнес:

- Кажется, ты, чертяка, прав... Поди сюда, - сказал он Нуарбу. - Ты эти, как их... крекеры... имел в виду?

Нуарб тоже присел возле "шедевра" и, следя за пальцем полковника, ощущая в груди необыкновенный подъем, впился глазами в распростертое на полу полотно, когда-то и кем-то провозглашенное иконой русской живописи. "И это "абвг" стоит миллионы? - несказанное изумление распирало его душу, а в глазах уже мерещились сотенные купюры евро, заполнившие до краев коричневый кейс. - Три копейки в базарный день! И то замного будет..."

- Да, эти... Маэстро мне рассказывал, как они возникают.

- Маэстро? Это - твой лагерный пахан? - как бы без вопроса сказал Мазуров.

- Он не пахан, а художник! Так вот, к вашему сведению, полковник, эти кракелюры возникают на еще невысохших картинах, когда разбавитель быстро усаживается. Или это след от кисти, когда работа делается размашисто и небрежно... И в верхнем правом углу тоже есть кракелюры, но для невооруженного глаза почти незаметные.

- А я их вижу... Действительно, тоньше человеческого волоса... Впрочем, у меня не было сомнений, что это оригинал, и мы искали именно его... А знаешь, где он находился?

- Знаю, у кого вы его реквизировали.

- Это уже не секрет. Но ты не представляешь, в каком виде он был! Весь в земле и в мышином помете! Видимо, Угрюмова его использовала для подстилки в ящике для хранения картошки. Но мы его помыли, привели в порядок, и теперь, хоть на аукцион выставляй!

- К чему тогда надо было ломать комедию с дешевой подделкой?

- Это перестраховка, проверка твоих познаний в области изобразительного искусства. Сейчас ты мне напишешь еще одну расписочку... Мол, я такой-то и такой взял в Третьяковской Галерее во временное пользование картину Казимира Малевича "Черный квадрат" с целью проведения оперативно-розыскных действий по линии ФСБ. Обязуюсь хранить и беречь ее, как зеницу ока, и всеми силами воспрепятствовать овладению ею злоумышленниками. Короче: потеряешь - ответишь по всей строгости.

- Это не мои, а ваши проблемы. Не я ее взял из Третьяковки, а вы. Я вообще могу отказаться и послать вас, полковник, туда...

- Знаю - куда Макар телят не гонял. Но, если всерьез, постарайся быть бережливым в отношении национальной святыни, - Нуарб не понял, издевается Мазуров или уже сам заразился вирусом черной мазни, объявленной шедевром. Впрочем, какое это имеет значение, если не сегодня-завтра всё вообще потеряет смысл?

Мазуров поднялся с дорожки. К его лицу прилила кровь, оно стало свекольного цвета, что говорило о не вполне безукоризненной сосудистой системе чекиста.

- Я до завтра могу быть свободен? - спросил Нуарб, не очень, впрочем, надеясь на положительный ответ.

- К сожалению, мы не можем тобой рисковать. Мало ли что может на улице произойти. До завтра побудешь у нас. Между прочим, в компании с одним очень интересным персонажем, который тоже охотился за ним, - полковник кивнул в сторону лежащего на дорожке полотна.

- Мне нужно предупредить одного человека...

- Марию Скворцову? Это мы сделаем сами. Не беспокойся, все уладим, как надо.

Вызванный Мазуровым прапорщик отвел Нуарба вниз и определил в очень чистую и уютную камеру, в которой была раковина, унитаз с крышкой и две железные койки. На одной из них лежал человек. Это был Горланцев.

Продюссер и ухом не повел, когда новенький поздоровался. Это очень удивило Нуарба, ибо ответ на приветствие зэка, впервые переступающего порог очередной камеры - вековая тюремная традиция. И если старожилы никак не отвечают на приветствие новичка, это считается плохим тоном, самым, что ни на есть неуважительным отношением к собрату по несчастью.

Через пятнадцать минут тот же прапорщик принес обед: наваристый рассольник с куском телятины, а на второе - две огромные свиные отбивные с пюре и горкой зеленого салата. Ну, и само собой, компот в поллитровой алюминиевой кружке. Поев, Нуарб завалился на койку и почувствовал себя вполне комфортно, во всяком случае ничуть не хуже, чем чувствовал себя в пионерлагере, куда однажды попал по недоразумению. Позже были другие лагеря, куда он тоже попадал по недоразумению - не успевал вовремя унести ноги с места, где промышлял чужое добро...

Вдруг его охватило удушье. Открыв глаза, он старался рассмотреть склонившееся над ним лицо. Звериный оскал и горящие синим огнем глаза... И как жестки были руки, тянувшиеся от узких плеч к его, Нуарба, горлу. Хватка просто железная - ни продыхнуть, ни пошевелить языком. И шепот, несшийся из давно нечищенного рта: "Это ты, гаденыш, помешал мне! Испортил все дело! Мне все равно, вышка все спишет, но прежде я спишу тебя, урод!" Давление цепких худых пальцев продолжалось, уже язык его стал вываливаться наружу и, казалось, что через глотку выползают легкие, вместе с остальным ливером. Нуарб хотел поднять руки, чтобы защититься, но не смог этого сделать, ибо был прочно привязан к койке.

А приглушенный голос, между тем, пытал его: "Назови пароль и отзыв!.. Пароль и отзыв!.. Где, когда, во сколько..."

И когда мозг почти перестал получать доступ к кислороду, перед Нуарбом раскрылась кладовая сверкающих, радужно-прекрасных видений, намного по красоте превосходящих картинки, которыми он любовался через глазок калейдоскопа. Однако, прекрасное зрелище длилось недолго, на смену завораживающего волшебства пришла гнусная серая неопределенность, разрывающая тоской сердце и легкие. Последними проблесками уходящего сознания он попрощался с миром, после чего наступило Ничто.


Глава тридцать вторая


Ночь президента была беспокойной: связь с Питером, прервавшаяся накануне вечером, так и не была налажена. Светлов терзался мрачными мыслями и, как мог, успокаивал жену. Ему рисовались самые мрачные картины. Но он твердил ей одно: "Магнитные бури на Солнце нарушили связь, и не то еще будет, если..."

Наступившее утро не принесло ясности, хотя пришедший день был солнечным, в парках благоухали расцветшие сирень и каштаны, на клумбах, колеблемые ласковым ветерком, ожили первые весенние цветы. Но все казалось каким-то неестественным, вроде как не ко времени, а потому тревожным. Люди, снующие в переходах, преодолевающие долгие городские концы в общественном транспорте, были хмуры, самоуглубленны, ибо привычный мир на глазах отчуждался, превращался в некую иллюзорность.

На улицах было много пьяных, и милиция не успевала развозить их по вытрезвителям. Да и не очень старалась, как, впрочем, и ГИБДД, которая несмотря на строжайшие распоряжения своего министра поддерживать строгий порядок в связи с предстоящим молебном, смотрела на ДТП сквозь пальцы. У инспекторов был утрачен стимул: если конец света, то никакие деньги не спасут, никакие строгости не приведут к порядку. А мир, если верить газетам, действительно катился под горку, и, казалось, уже ничто и никто не в состоянии сдержать бешеное ускорение.

Направляясь в Кремль, Светлов наблюдал из лимузина за пешеходами, спешащими по, быть может, последним своим делам, видел лица молодых женщин, сумрачно смотрящих себе под ноги, и думал о своем бессилии помочь этим людям.

Но все ощущения перекрывала история с исчезновением дочери. Временами он переключал внимание на проходящих по улицам подростков, пока не осознавших происходящего и потому беззаботных и улыбчивых. Но эти улыбки не радовали его, ибо воображение возвращалось к дочери, о судьбе которой можно было только гадать.

Из машины он трижды пытался созвониться с Фоменко, но тот, уже в который раз, оказывался вне зоны досягаемости. Катин телефон тоже не отвечал.

Въехав на территорию Кремля через Боровицкие ворота, и уже подъезжая к президентскому корпусу, он увидел лимузин Тихона II. Светлов посмотрел на часы: встреча с ним назначена на десять. Президент придавал ей огромное значение, хотя не совсем четко представлял, как вести себя в столь неопределенной для мира и для него лично ситуации.

Беседа была теплой. От патриарха исходили густые запахи ароматных смол, и Светлов подумал, что этот человек провел ночь в храме, молясь, и, возможно, в одиночестве прощался с этим миром. Впрочем, нет - светлые глаза владыки светились энергией жизни, в них не было места для космической пустоты, и это вселяло надежду.

Патриарх развернул принесенную "Российскую газету" и показал президенту разворот, на котором были напечатаны молитвы - "Отче наш", молитва, терпящих невзгоду, молитва, взывающих к Богу в часы больших бедствий. Несколько молитв - для прихожан католической церкви, протестантов... Светлов, бегло просмотрев подборку, с некоторым удивлением заметил:

- А почему нет молитв для мусульман?

Отец Тихон не сразу ответил. Не в его правилах спешить.

- Знаете, Владимир Владимирович, как это ни прискорбно осознавать, но русские... православные люди отучены от традиции обращения к Богу. Сейчас главную молитву православия "Отче наш" знают лишь бабушки в деревнях, да и то не все. А мусульмане с детства приучают своих чад к молитве... Вот почему они отказались от публикации. Да и зачем им это надо, каждый их ребенок наизусть может прочесть любую суру из Корана. Но ведь не это главное. Важно, что чувствует душа человеческая. Чем больше в ней искренности, сострадания, тем больше вероятности, что наш небесный Отец услышит и поможет. Главное в вере - искренность.

- В котором часу начнется молебен? - спросил Светлов.

- Сперва было намечено на 14 часов, но из-за гигантских пробок на дорогах, пришлось на два часа отложить. Но это не помешает молящимся в едином призыве обратиться к Богу...

Светлов посмотрел на часы.

- На Дальнем Востоке мероприятие уже началось?

- Я утром разговаривал со священниками из Хабаровска. Что творится, что творится!.. Такого духовного единения Россия еще не знала! Сотни тысяч коленопреклоненных... Даст Бог, все будет хорошо, - патриарх перекрестился и неожиданно для президента, осенил крестным знамением и его. - Владимир Владимирович, если Всевышний отведет от нас беду, а я на это очень надеюсь, сколько людей поверят в его силу, и тогда атеистов можно будет записывать в красную книгу.

- Вы так думаете? - Слова патриарха показались Светлову несколько наивными.

Резкий звонок вдруг напомнил, что мирская жизнь продолжается. Извинившись, Светлов подошел к столику с телефонами. Звонил Фоменко, голос твердый, но без обычных для него иронических модуляций.

- Где тебя носит? - спросил его Светлов, с трудом сдерживая раздражение. Не хотелось в присутствии столь высокого гостя начать накручивать Пашке хвост. - Что значит - не нашел? Медное озеро... Черная речка, где стрелялся с Дантесом Александр Сергеевич... По-моему, ты сам об этом говорил... Ладно, действуй, я свяжусь с Дерюгиным. - И он осторожно положил трубку на место. Внутри у него все клокотало: Фоменко пока ничего вразумительного сказать не мог.

- Владимир Владимирович, у вас много дел, да и мне уже пора, - патриарх подошел к президенту и по-отечески привлек его к себе. Светлов своей грудью ощутил частое и густое биение сердца владыки. Пожилой человек, с высоким артериальным давлением... Каково ему взваливать на себя этот космический воз!

Президент ответил учтивой взаимностью, сказав:

- Надежда живет даже у края могилы, поэтому будем верить в лучшее.

Вдруг невыносимо грустная мысль осенила его: "Быть может, эта встреча для нас последняя... - Но тут же одернул себя: - Но не надо, товарищ президент, распускать сопли..." - И вслух: "Берегите себя, Ваше Преосвященство, вы России необходимы..."

- Взаимно, Владимир Владимирович, - патриарх, еще раз перекрестив президента, глянул в окно на купола собора, поклонился и направился к выходу.

Президент подумал, было, позвонить Дерюгину, но тут же от этой мысли отказался. Набрал номер министра обороны и спросил - может ли тот помочь вылететь в Питер?

- Как срочно? - спросил Ивашов.

- Срочнее не бывает.

- Подожди у телефона. Или лучше я через пару минут сам тебе перезвоню.

- Жду.

Но не прошло и минуты, как в мире начало твориться такое! Вошедший в кабинет Тишков был белее мела.

- Владимир Владимирович, опять началось...

- Что вы имеете в виду? - держа у виска трубку, спросил Светлов.

- Солнце... Кажется, на сей раз оно делает нам козью морду...

Президент попросил помощника включить телевизор. Канал Евроновостей вещал: "Только что обсерватории Гринвича, Небраски, Сиднея зафиксировали на Солнце возмущения колоссальной мощности. Отрыв плазмы исчисляется тысячами миль, такое впечатление, что наше светило решило очередной раз продемонстрировать свою силу и власть над человеком. Магнитные возмущения, сопровождающие подобные процессы, могут вызвать катастрофическое нарушение связи, и это будет самое безобидное, чем может отделаться наша планета..."

Диктор умолк, и на смену ему появилась картинка, на которой ожил раскаленный, потерявший округлую форму диск Солнца. И в самом деле, языки плазмы, отрывающиеся от короны, представляли собой апокалиптическое видение, которое завораживает и заставляет сердце выскакивать из груди. Светлов ощутил ни с чем не сравнимую тревогу, которую уже не пытался скрыть. Отвлек телефонный звонок. На связи был министр обороны Сергей Ивашов:

- Владимир Владимирович, в Мурманск через Питер, через два часа направляется учебная спарка.

- И откуда вылетают эти ребята?

- С нашего аэродрома. Но я бы не советовал рисковать, вы, наверное, уже в курсе, что делается на Солнце...

- Не знаю, я не здешний, - попытался отшутиться Светлов. - Ты можешь прислать сюда армейскую вертушку?

Затяжная пауза, которая президенту показалась вечностью.

- Извини, Володя, - Ивашов перешел на "ты", - но я не могу подвергать жизнь главы государства смертельной опасности. Во-первых, ты намерен лететь без охраны, во-вторых, есть вероятность нарушения связи. И вообще...

- Ты, Сережа, неправильно расставил приоритеты. Во-первых, я Верховный главнокомандующий, и ты подчиняешься мне. Поэтому, будь любезен, через пятнадцать минут прислать за мной вертолет. А тебя, как возможного преемника, попрошу замкнуть на себе связь с регионами. Да, я сейчас распоряжусь, чтобы спецсвязь тоже была переподчинена министру обороны...

- Ладно, тебя не переспоришь. Лучше скажи, что произошло, к чему такая сумасшедшая гонка и именно в Питер?

Светлов несколько мгновений раздумывал. И не нашел ничего лучше как соврать:

- Хочу преклонить колена в своем родном городе, и вместе с питерцами отстоять молебен. Тебя этот ответ устраивает?

- Во всяком случае, зачтен. Надеюсь, дашь о себе знать, когда доберешься до Пулково?

- Непременно.

Через двадцать две минуты, прилепив шкиперскую с редкой сединой бородку и надев очки хамелеоны, он переоделся в свою походную куртку. Подошел к зеркалу и тщательно всмотрелся в преображенный образ. Натянув на голову темно-синий с фестонами берет, он, не выходя из комнаты отдыха, вошел в лифт, спустился на нем в лабиринт, по которому добрался до другого лифта, который поднял его к вертолетной площадке.

А еще через двадцать минут он был в Быково, где его принял командир эскадрильи полковник Крутов. Он без лишних разговоров, отвел президента к учебной спарке Як-30, стоявшей несколько в стороне от выстроившихся в каре серебристых "сушек".

- Вот на этом красавце приказано доставить вас в Питер. - Полковник ласково погладил самолет. - Более надежной машины на свете, пожалуй, не существует. Только вот что-то наше ярило забарахлило, - и Крутов, подняв голову и отгородившись от солнечного света ладонью, стал взирать на творившиеся на небе жуткие чудеса. - Мне кажется, оно успокаивается, так что вылетим по расписанию.

Когда Светлов, уже облачившийся в полетную экипировку, собирался садится в кабину спарки, на взлетной полосе показался черный "Мерседес", несшийся в сторону стоянки Яка. За "мерседесом", давя бетонку мощными скатами, шел "хаммер". Торможение машин было настолько жестким, что их шины задымились. Из машины показался министр обороны Сергей Ивашов. Слегка припадая на левую ногу, он быстро, почти бегом, пересек полосу и направился к спарке.

- Владимир Владимирович, - негромко окликнул президента Ивашов, - если можно, прошу пару минут внимания.

Светлов со стремянки спустился на землю и снял с головы шлемофон. Преодолевая недоумение, он спросил:

- Что еще произошло в нашем мире такого, что заставило тебя так лихо гонять? Напоминаешь пацана, впервые севшего за руль.

- Ничего экстраординарного не случилось, да и куда больше... Просто возник один почти конституционный нюанс.

- То есть? - Светлов снял с одной руки кожаную крагу. - Только, пожалуйста, Сережа, не тяни время, меня ждут.

Ивашов, взглянув на самолет, махнул рукой.

- Ничего страшного, есть другой. - Минобороны взглянул на свои часы. - Через пятнадцать минут в Петрозаводск отправляется наш транспортник, поэтому я тебе советую не рисковать.


- Я ничем не рискую, - в голосе президента звякнули жесткие нотки. - Но не за этим же ты гнал вороных . Так какой у тебя конституционный нюанс?

- Мы с тобой не решили вопрос насчет спецсвязи, и я не хочу, чтобы завтра же на нас обрушилась вся российская пресса. Поэтому я советую тебе воспользоваться транспортом и прихватить с собой пару офицеров с их чемоданчиком. - Сергеев указал глазами на "хаммер". - Они там. И еще шестеро хлопцев из ГРУ.

- А это еще зачем?

Ивашов попытался изобразить нечто вроде улыбки, да не получилось.

- Я думаю, они тебе не помешают. Сегодня необычный день.

- Ты хочешь сказать, что это, быть может, последний день Помпеи? Тогда к чему такие пустые формальности насчет спецсвязи? Неужели ты всерьез полагаешь, что в таком переполохе кто-то вздумает нанести нам ракетно-ядерный удар?

- Володя, колись, что случилось? - в голосе Ивашова послышалась глубокая озабоченность. Этих людей связывала давняя дружба и профессиональная солидарность, и Светлов, естественно, не мог проигнорировать слова своего друга. Почти ломая себя, тихо сказал:

- Катя исчезла... Правда, в Питере сейчас Фоменко с ребятами Службы охраны, но что-то у них там не складывается...

Ивашов, удивленный сверх меры, неловким движением руки, поправил взъерошенные ветром волосы. Спросил:

- И что, неизвестно - почему, куда, с кем или кто?

- Все приблизительно... - У Светлова при упоминании имени дочери глаза потемнели, на скулах появились острые желваки. - Якобы видели ее с человеком кавказской национальности. Правда, позже позвонила сама Катя и назвала район, куда они направлялись. В район Медного озера, Черной речки... Но я не уверен, что она говорила без суфлера. Ты меня понимаешь?

- Неужели все же и до нее добрались?

- Не знаю, но знаю другое - сидеть сложа руки и ждать у моря погоды я не могу. Какой-то идиотизм! Во всем нескладуха. Где паркуется твой транспортник? - президент посмотрел в сторону двух широкофюзеляжных самолетов, стоявших на дальней запаске. - Хорошо, будь по-твоему, пусть ребята из ГРУ летят со мной.

- А связисты?

- Не смеши, Сережа... Ты только подумай, с какой стати офицерам спецсвязи таскаться за президентом, который и сам не знает, куда едет? Достаточно того, что ядерные кнопки есть у тебя и начгенштаба. И будем надеяться на лучшее.

- Дело даже не в том, что кто-то захочет осуществить ракетную атаку... Просто, черт возьми, из-за магнитных бурь возможен сбой управления, и, как следствие, - незапланированный, самопроизвольный пуск. Этого исключать нельзя...

- Согласен, но в таком случае что я могу сделать? Только то, чтобы связаться с главой государства, с территории которого совершен запуск... вернее, самозапуск ракеты или ракет. А это, знаешь ли, в твоих и Балуевского силах. Давай команду орлам Корабельникова. Или они сами подрулят к самолету?

- Идем в мою машину, а они поедут за нами. - И Ивашов, обращаясь к стоящему у стремянки полковнику Крутову, крикнул ему: - Игорь, отбой, твоего пассажира я забираю. Можешь выруливать!

Президент снял с себя шлемофон и вместе с крагами и пакетом НАЗ (носимый аварийный запас) положил все на одну из ступенек стремянки. Вытащив из-за пазухи берет, надел его на голову и направился к машинам.

В "Мерседесе", на котором прибыл Ивашов, находился лишь водитель в лейтенантской форме. И это немало удивило Светлова. Когда машина тронулась, он попенял министру обороны:

- Берешь пример с президента, катаешься без охраны? Взыщу, когда кончится вся эта чехарда!

- Да все ради конфиденциальности! Ведь чем меньше глаз, тем беспомощнее пресса.

- Да черт с ней, не накликивай на свою голову.

Это был обыкновенный армейский четырехмоторный трудяга из когорты Ан-70, которые, начиная с 2000 года, летают по всем направлениям необъятной России. У трапа Ивашов, глядя на президента, сказал: "Может, мне тоже отрастить такую симпатичную бородку?" И Светлов в таком же шутливом тоне ответил: "У нас с тобой три волосинки на двоих. Не получится стать красивыми..." "Одолжим рассады у артиста Певцова. У того борода начинается с губ и век. И черная, как смоль", - Ивашов провел ладонью по своему гладко выбритому подбородку.

Обнялись. Светлов поднялся в салон, большая часть которого была забита тюками с армейским обмундированием. Группа спецназовцев, облаченных в цивильные неброские одежды, расположилась в креслах трех рядов, находящихся между кабиной пилотов и грузом. Возглавлял группу майор Андрей Снегогоров, неулыбчивый блондин, с тонким, серпообразным шрамом на левой стороне подбородка.

Когда самолет поднялся в воздух, к Светлову подошел командир экипажа и, представившись, объяснил маршрут и время приземления в Пулково.

Догадывался ли командир корабля с кем имеет дело, президент так и не узнал, ибо обратился пилот к нему, как к "Петру Борисовичу". Это, видимо, был его псевдоним, о котором позаботился Ивашов. Затем он имел разговор с майором Снегогоровым, поставив того в известность, что в Санкт-Петербурге их будут встречать коллеги из ФСО.

Офицеры группы сопровождения сняли свои одинакового цвета ветровки, и Светлов увидел на их мускулистых торсах наплечную сбрую, а сбоку в коричневых, полуоткрытых кобурах, металлический отблеск рукояток пистолетов системы "грач".


Глава тридцать третья


Нуарб открыл глаза, огляделся и понял, что в камере кроме него никого больше нет. Болело горло, и когда он, подойдя к раковине, попытался напиться, сделать это ему удалось с трудом.

Начал вспоминать, и кое-какие картинки замелькали перед внутренним взором, и были они настолько сюрреалистичны, что он их принял за тяжелый, кошмарный сон. Но глаза, которые стояли перед ним, руки, которые тянулись к его горлу, были так реальны, что он не на шутку испугался за свою психику. От мрачных мыслей его отвлек вошедший в камеру прапорщик и приказал следовать за ним.

И снова его привели в кабинет Мазурова. Тот сидел за столом, курил, читал газету. Увидев доставленного агента, бодро произнес:

- Доброе утро, Нуарб, как спалось на новом месте?

- Прекрасно, если не считать...

- И не надо! Смотри сюда, - полковник развернул газету и поднял ее так, чтобы весь газетный лист был виден Нуарбу. Крупный заголовок, занявший верхушки двух полос, кричал: "Если гореть, так уж гореть, сгорая..."

- Видишь, или подойдешь ближе?

- Отлично вижу. И что это значит?

Полковник сложил газету.

- Это рекомендации, как себя вести перед концом света.

- У меня ночью уже был конец света, так что меня этим не напугаешь...

- Забудь о страшном и послушай, что эти кретины советуют. Вот, например: "Не надо ни в чем себя корить. Не рекомендуем впадать в панику или сентиментальность, и лучшее, что можно сделать в последние минуты для близких - это послать им воздушный поцелуй и ободряющую улыбку. И непременно нужно сказать такие слова: "Не прощаемся ибо нас ждет встреча в другой, более счастливой жизни..." Одиноким мужчинам рекомендуем принять холодный душ. Если появится желание, немного помастурбировать, ибо второй такой возможности может и не представиться, поэтому делать это можно, никого не стесняясь. В этой ситуации все моральные догмы теряют всякий смысл. Немного взбодрить может бутылочка хорошего вина, а если его нет, простой одеколон тоже в состоянии скрасить последние мгновения на этом безусловно, отвратительном свете. Словом, поступайте, как того предписывает Библия: "Будем есть и пить, ибо завтра умрем". Женщинам не советуем брать с собой фотографии и делать необдуманные признания в любви. Следует сохранять приличествующие слабому полу обязанности, а именно: выключить газ, свет, полить любимые цветы, и накормить досыта своих четвероногих питомцев. Детям не рекомендуем смотреть телевизор, особенно во время проведения молебна, поскольку это грандиозное и совершенно бесполезное мероприятие может их до смерти напугать. Террористов просим не беспокоиться и заниматься каким-нибудь светским делом. Те, у кого слабые нервы, для кого ожидание конца света хуже самого конца света, могут покончить с собой, не ожидая прихода катаклизма. Для этого нужно совсем немного: веревка, кусок хозяйственного мыла, крепкий крюк, а если его нет, можно воспользоваться газовой трубой или люстрой, если, разумеется, она надежно укреплена. Это может избавить слабых духом от тяжелых душевных терзаний... Вообще это не страшно, рано или поздно все должно произойти, и человек, отличаясь от животного, не должен уклоняться от кары, которую он сам на себя накликал. Есть лишь один поистине серьезный философский вопрос - вопрос о самоубийстве. Решить стоит ли жизнь труда быть прожитой или она того не стоит, - это значит ответить на основополагающий вопрос философии. Да и в чем смысл, если ничего нельзя вполне узнать, ничему нельзя вполне научиться, ни в чем нельзя вполне удостовериться: чувства ограничены, разум наш слаб, а жизнь коротка. И будем помнить, что в печали и несчастьях смерть - не мучение, а освобождение от тягот существования. Поэтому примем грядущую судьбу как спасительную эвтаназию, подаренную нам нашим благословенным светилом. А душами нашими пусть распорядится тот, кто их создал и кто сейчас начинает разрушать окружающий нас мир..."

- И для кого эти инструкции? - спросил Нураб.

- А черт его знает! Но это еще цветочки! Ты только послушай...

И полковник снова принялся читать: "Крупнейшие букмекерские фирмы Лондона и Нью-Йорка начали заключать пари о сроках конца света. Заявки подали более трех миллионов человек, и две трети прогнозов падают на Рождество..."

Мазуров одним движением смял газету и с силой воткнул ее в корзину для мусора.

- Ну, как тебе такие идиотские развлечения? - спросил полковник.

- Если честно, я сейчас захотел глотнуть водочки или чего-то подобного.

- Так это не проблема, - хозяин кабинета подошел к сейфу и вынул оттуда бутылку "Хеннеси". Из коробки, стоящей на подоконнике, вытащил два фужера и один из них протянул Нуарбу. Однако что-то в уме взвесив, полковник снова спрятал коньяк в сейф и, вернувшись к столу, объяснил:

- Это мы всегда успеем, не так ли? Сначала надо довести до ума наши дела. Сейчас ты позавтракаешь и... мы приступим к работе.

Мазуров позвонил и вскоре в кабинет явился прапорщик с подносом, на котором дымились золотистые гренки, чашки с горячим кофе и два бутерброда с аппетитными ломтиками лососины.

- У тебя, Нуарб, что-то болит? - участливо поинтересовался полковник. - Ты все время трогаешь кадык...

- Потому что ночью кто-то хотел его из меня выдрать...

- Ну, не придумывай. Кушай и не волнуйся. Всё будет путём.

После того как последняя капля кофе влилась в рот, Нуарб попросил сигарету. Затяжки делал с наслаждением и ждал, что полковник предпримет дальше. Но все было буднично и просто. Мазуров попросил его снять куртку и рубашку, затем, вытащив из стола свернутый в трубочку холст, развернул его и намотал на могучий торс Нуарба. Затем пришпилил к его одежде проводки и микрофончик. Нуарб взмолился:

- Только не это! Прошу вас! Эти прибамбасы меня выдадут с потрохами. Ведь те, кого вы ищите, не круглые идиоты!

- Ничего страшного, - успокоил чекист. - Аппаратура очень дорогая, поэтому береги её, как зеницу ока... - Полковник белым скотчем трижды обмотал его, а конец ленты пришлепнул к месту, где билось сердце. - Ну и, разумеется, береги сам "Черный квадрат". Теперь одевайся и мы отвезем тебя в одно место. Еще раз предупреждаю, что с этой минуты ты являешься участником спецоперации государственной важности. Поэтому шаг влево, шаг вправо... Надеюсь понимаешь, что я имею в виду?

- А как я буду этот чертов микрофон включать? Или он будет всю дорогу работать?

- Он автоматически реагирует на голос, направленный на него под углом 90 градусов и на расстоянии не более семидесяти сантиметров. Поэтому будь внимателен к этим параметрам. Но главное, ощущай себя патриотом и ни о чем постороннем не думай. За тебя уже все продумано.

- Мне все же надо позвонить жене, то есть любимой женщине...

- Но мы же договорились, что это я беру на себя!

Нуарб был непреклонен:

- Если звонок будет не от меня, а от какого-то чужого дяди, она будет волноваться, а я этого не хотел бы... И вообще, по закону я имею право на один звонок!

Мазуров внимательно вгляделся в лицо Нуарба и, не найдя в нем ни малейшего намека на обман, решился:

- Видишь, на столике телефоны? Со среднего можешь позвонить своей женщине. Только долго не трепись. Скажи ей пару ласковых, и мы отваливаем на дело.

Нуарб подошел к телефонам. Два из них были с гербами, но он взял трубку со среднего, самого обычного. Кнопки начал нажимать не сразу, в памяти произошло мимолетное замыкание: "Когда же отбросил коньки этот урод? Ага, кажется в 53-м..." И он набрал первые две цифры: год смерти товарища Сталина. Все остальное всплыло в мозгах без всякой натуги. 17 - год великого пролетарского переворота, 91 - незабвенный путч и, действительно, совсем простая цифра 5 - пятиконечная звезда...

Искоса поглядывая на Мазурова, Нуарб напрягся, ожидая хоть какого-то отклика. Прошла вечность, за ней пошла другая... Наконец кто-то поднял трубку и прозвучала уже немного подзабытая фраза: "К сожалению, министр ранее семи часов не освободится". Нуарб лихорадочно вспоминал - какую фразу он должен был произнести в ответ? А, вспомнив, сказал: "Пардон, я кажется, ошибся", и нажал пальцем на рычаг.

Чтобы Мазуров не смог тут же зафиксировать только что набранный номер с помощью кнопки "повтор", Нуарб, изобразив на лице суровую озабоченность, сказал:

- Кажись, не туда попал, - и начал снова тыкать пальцем по кнопкам, набирая свой домашний номер. И когда Мария взяла трубку, к сердцу Нуарба подступила благодать.

- К ужину меня не жди, буду поздно... - сдерживая волнение, выпалил он, и когда Мария начала становиться на дыбки, он положил трубку.

- Ну, порядок? - спросил Мазуров.

- Ругается, грозится не пускать домой...

- Они все так говорят, - успокоил его полковник и нажал на кнопку под столешницей.

Вскоре в кабинет вошел майор Боголюбов и поздоровался за руку с обоими:

- Ну, как, наш Джеймс Бонд готов к бою?

- Удачи тебе, Гоша, - похлопал по плечу Нуарба Мазуров. - Удачи и побольше оптимизма. - И к Боголюбову: - Майор, отвечаешь за Гошу и за то, что у него под курткой своей головой. Постарайся обойтись без стрельбы. И делай что угодно, но банда должна быть схвачена живой и невредимой. Без нее на международный синдикат, промышляющий этим преступным бизнесом, нам не выйти.

- Я думаю, проблем не будет, - по-пионерски бойко откликнулся Боголюбов, и, взяв Нуарба, под руку, направился с ним из кабинета. Прошли тот же лабиринт коридоров, спусков и подъемов по лестницам, пока, наконец, не попали во двор, который Нуарб уже дважды имел честь посещать. На этот раз обошлось без надевания на голову колпака.

Возле машины их ждали два безмолвствующих субъекта. И как только мягкий диван подмялся под задницей Нуарба, они его тут же взяли в тиски. Оказавшись между двумя волкодавами, он ощутил полную свою ничтожность и мысленно пригрозил в отместку оставить всех с носом. Особенно это относилось к усевшемуся за руль Боголюбову, который был чем-то особенно неприятен. И Нуарбу скоро предстояло в этом убедиться.

Выехав за ворота Лубянки, они сразу же попали в людское море. Причем люди не двигались, их массы застыли на улицах и площадях, воздев головы к небу, где происходили завораживающие глаз и вселяющие в души ужас превращения. Гигантские оранжево-зеленые языки пытались оторваться от солнечного диска, но какая-то чудовищная сила их возвращала обратно...

Так повторялось каждую секунду. И каждую секунду могло произойти то, ради чего когда-то прогремел Большой взрыв... Кто-то в толпе упал в обморок, и кто-то прореагировал: "Ну начинаются истерики... Мне бы его проблемы". Третий зыкнул на второго: "Заткни свое поганое хайло и не мешай людям молиться!". "Молиться? - с издевкой переспросил первый. - Тоже мне богомольцы хреновы... Лицемеры и ханжи, небось за всю свою жизнь ни разу лоб не перекрестили, а чуть что - к боженьке за помощью..."

- Кажется, мы приехали, - в голосе Боголюбова, поднявшего голову к небу, сквозила нескрываемая безнадега. - Что будем делать?

Тот, который сидел справа от Нуарба и от которого пахло "шипром", ответил:

- Я думаю, что самое лучшее - это вообще ничего не делать...

- Перестань, капитан, паниковать... Нас пока никто не отменял, поэтому сейчас выгребаемся из машины и пешедралом направляемся на Арбат. Выходим! - майор, первым распахнув дверцу, выскочил из машины. Вышли и остальные.

"Интересно, что они на Арбате забыли? - спросил себя Нуарб и сделал несколько предположений. - Ну да, надеются, что именно там меня ждут... А кому я сейчас нужен и кому нужен этот чертов "Квадрат"? И кому нужны шершавенькие, когда того и смотри наше Солнышко разольется желтком и получится еще та яичница... А может, мне дать драпака и, пока не поздно, отвести Марию в загс?"

Однако сладким помыслам Нуарба не удалось сбыться. Тот, от которого несло "шипром", вытащив из кармана наручники, прицепил их на руку Нуарба. И сделал это с ловкостью фокусника. Нуарб немного подергался, но пока он это делал, второй тип, страхующий его слева, проделал то же самое с другой рукой Нуарба. Шедший впереди Боголюбов, обернувшись, одобрительно кивнул головой, дескать, правильно, орлы, действуете, и что бдительность по-прежнему актуальна. Однако бдительность бдительностью, но, выстроившись в каре, идти в людском море невозможно. Поняв это, чекисты перестроились и пошли гуськом. Нуарб чувствовал себя выстиранными подштанниками, растянутыми на веревке. Но идти стало легче, и снова обернувшийся Боголюбов изобразил на лице положительный отклик.

Где-то в районе ГУМа путь преградил плотный сгусток толпы. Нуарб видел, как Боголюбов, внедрившись в неё плечом, пытался найти проход, но живой кордон был настолько плотным, что майор, с покрасневшим от натуги лицом, был вынужден отказаться от своей затеи.

- Вы не поверите, - сказал он, - это гнусная толпа сгрудилась вокруг напёрсточников! Придется подать влево.

Но тут вдруг Нуарб, уподобляясь ослу, заартачился, остановился, ни в какую не желая идти дальше. Его попытались, было, потянуть, но он предупредил, что будет орать на всю Москву, если его не освободят от наручников. Подошедший к нему майор, приложил кулак к его носу и недвусмысленно пригрозил, что если Нуарб будет проявлять строптивость, его вернут в подвал, где он сможет провести остаток своих дней. Однако эта угроза, в силу космических неурядиц и естественных проблем, возникающих в области мочевого пузыря, показалась ему малоубедительной. Майору он так и сказал:

- Чем вы можете напугать человека, у которого хроническое воспаление простаты и хронический энурез?

- Сразу бы сказал, что приспичило... - Боголюбов велел отстегнуть наручник на левой руке Нуарба и отвести мужика в ближайший туалет. Но сказать легко, а вот как попасть в центре Москвы, при гигантском скоплении народа, в общественный туалет? Но, видимо, чекисты знали Москву лучше, чем знал ее какой-нибудь ас-экскурсовод. Нуарба завели в какой-то двор за левым торцом ГУМа, где в низком, покрытом старым ребристым шифером помещении располагался туалет.

Когда его подвели к двери, Боголюбов приказал снять наручники с другой руки и разрешил Нуарбу, в сопровождении "шипра", зайти в "маленький домик".

Боголюбов же со вторым подчиненным остался сторожить у входа.

Когда Нуарб переступил порог довольно ухоженного заведения, на кафельных стенах которого красовались импортные фены и рулоны туалетной бумаги, до него вдруг донесся негромкий, доступный только его слуху голос: "Не тяни! Сейчас или никогда!"

Не раздумывая, подчиняясь лишь ощущениям, он напрягся, сжал до боли кулаки и... Это был настоящий блицкриг! Не поворачиваясь к своему сопровождающему, наотмашь, почти вслепую, он саданул по его горлу, и - песня была спета. "Шипр" захрипел, и что-то невнятно скуля, опустился на пол, приткнувшись спиной к обудверку. Не тратя ни секунды на размышления, Нуарб нагнулся и вытащил из-за наплечной кобуры поверженного чекиста пистолет, и выскочил с ним на улицу. Боголюбов и его напарник были захвачены врасплох. Правда, второй чекист попытался сунуть руку себе за пазуху, но его остановил окрик Боголюбова: "Гена, стоять! Он никуда не денется! Далеко с браслетом все равно не убежит..."

А Нуарб тем временем, пятясь подошел к ряду мусорных контейнеров и, сиганув за них, побежал в сторону куста сирени. Обогнув его, ринулся в неширокий проем, разделяющий два здания, и по нему помчался вперед. На ходу сунул пистолет в карман и, придерживая его рукой, устремился дальше, дыша надеждой на спасение. Завернув за угол, попал на какой-то пятачок, где стояла тележка с бидоном, возле которой продавщица во все горло орала: "Кому горячие беляши, прошу сюда! Кому горячие беляши!..." И действительно - в воздухе висел отвратительный запах подгоревшего масла, смешанного с испарениями, идущими от раскаленного гудрона.

Справа, в конце улочки, мелькнули купола Василия Блаженного, фрагмент кремлевской стены, которая почему-то приобрела несвойственный ей ярко-оранжевый оттенок. Возможно, на нее так действовали гигантские сполохи на Солнце.

Перейдя на шаг, Нуарб завернул в подворотню, перелез через деревянный штакетник и оказался в удивительно уютном, небольшом скверике. Три яблони, несколько кустов смородины, а вдоль стены - густые заросли чубушника... Кусты подходили к самой калитке, через которую он вышел и сразу же попал на проезжую часть Ильинки. Где тоже было жуткое скопище народа, над которым небеса выписывали такие же чудеса, какие выпали на долю всей планеты.

Чтобы передохнуть и набраться сил, он зашел в ресторан, где кроме скучающих официантов, поваров и бармена не было ни души. Ему удивились, и когда он попросил чего-нибудь выпить, никто из обслуги и глазом не повел. Помня, что время сегодня - не его союзник, Нуарб выскочил из ресторана и понесся по улице, в надежде отыскать вход в метро.

И вновь он услышал таинственный голос: "Двигайся в направлении Александровского сада, на Манежной войдешь в подземку и доедешь до кольцевой линии. Не выходя из поезда, трижды проедешь по этому маршруту и только тогда сойдешь на станции "Комсомольская". Будь внимателен, не беги, не смотри на Солнце, веди себя так, как будто в мире полный ажур... Сядешь в поезд, направляющийся в сторону "Маяковской", там сойдешь, поднимешься наверх и по Большой Садовой направишься в сторону Патриарших прудов... Там ты должен быть не позднее, но и не ранее семи часов..."

"Черт возьми, где я слышал этот голос?" Нуарб уже подходил к метро, когда в толпе увидел знакомое лицо. Без сомнения, это был Финкильштейн, рядом с которым шла высокая и очень красивая женщина, держащая в руках ветку белой махровой сирени. Оба были сосредоточены. Редактор, наклонив к спутнице голову, что-то ей говорил, женщина едва заметно кивала головой, что, видимо, было знаком согласия. Когда Нуарб почти сравнялся с ними, Финкильштейн, словно по чьей-то подсказке, повернул в его сторону голову и они встретились взглядами. Лицо редактора мгновенно преобразилось, на нем появилось выражение удивления, смешанное с чувством досады. Взяв свою спутницу под руку, он немного сместился с дорожки и явно намеревался приветствовать Нуарба.

- Вот так встреча! - Воскликнул Финкильштейн и протянул Нуарбу свою широкую смуглую ладонь. - Какими ветрами вас сюда занесло?

Нуарб, чувствуя себя не вполне в своей тарелке, постарался быть бодрячком:

- Как и всех... молебен... а почему вы здесь?

- В каком смысле?

- Я читал в газетах, что места молебна определены так, чтобы каждая конфессия...

- А, вы имеете в виду Ходынское поле? Нет, мы с Анастасией в это гетто не поехали. Мы не очень большие приверженцы религии, а просить Бога о спасении можно в любом месте. А вы, наверное, на Поклонную гору направляетесь?

Однако Нуарб уклонился от ответа. Спросил о том, что его как бы должно тревожить, и потому вопрос о ТОМ не должен вызвать у посторонних удивление или непонимание...

- Вот вы связаны с наукой... - Нуарб, прищурив глаза, взглянул на Солнце. - Как вы полагаете, оно рухнется? То есть, я хотел сказать гикнется... или все же жизнь возьмет свое?

Вместо Финкильштейна ответила Анастасия:

- Оно уже дало жизнь и надежду многим людям...

- Да, да, это верно, - поддержал супругу редактор. - Если бы вы, Нуарб, знали, что значит для нас с Анастасией Солнце... Вернее, то, что оно посылает к нам на Землю...

Но Нуарба уже одолевало нетерпение. В его планы не входили долгие собеседования даже на научные темы, но в такой день ему хотелось быть вежливым, даже приветливым, и потому он, изобразив на лице заинтересованность, спросил:

- Простите, я не понял, что вы имеете в виду, говоря о том, что посылает на землю Солнце...

Но Финкильштейн тоже не был настроен на особо предметные разговоры и обошелся общей фразой:

- Ну, как же, смотрите, что солнышко нам дало...

- Конечно, конечно, сирень, черемуха цветёт, - но что будет потом?.. - Нуарб вдруг услышал голос, который исходил откуда-то из-под его куртки: "Кончай трепаться, тебя ждут великие дела!" Здесь, видимо, супружеская пара поняла, что их собеседник находится в какой-то прострации и начала откланиваться.

- Ну что ж, Нуарб, будем сообща просить всех богов, чтобы они исправили небесную поломку, - Финкильштейн плотнее прижал к себе руку Анастасии. - Будем надеяться, что наше солнышко и на этот раз выйдет победителем, и никакие темные силы его не одолеют. Кстати, вы не в курсе, что было зашифровано в том дневнике... если не ошибаюсь, Карла Позументова?..

- А я его почти не читал, - Нуарб спешил и пытался поскорее закончить разговор. - Там одни сокращения, какие-то воспоминания... Да, на последней странице действительно был какой-то непонятный текст - то ли по-английски, то ли на эсперанто... А блокнот за ненадобностью я вернул вашему журналисту...

- Виктору? - Финкильштейн в удивлении поднял свои густые черные брови. - Любопытно, где он сейчас?

- Журналист?

- Да, нет - блокнот... Трагедия, произошедшая с моим корреспондентом, всех потрясла. Никто не верит, что он добровольно наложил на себя руки.

- Ну, это дело нехитрое, - Нуарб демонстративно взглянул на часы. - Приятно было с вами встретиться, но меня ждет приятель, с которым мы вместе отправимся на Поклонную гору...

- Понимаю, - и еще раз ладонь Финкильштейна отяжелила руку Нуарба. - Живы будем - встретимся, не так ли?

Женщина мило улыбнулась и помахала ему сиреневой веточкой.

Миновав конную композицию Церетели, Нуарб поднялся на Манежную улицу и побежал в сторону метро.

Эскалаторы и перроны были пусты. В подошедшем поезде находилось всего два человека, да и то, по всей видимости, неплохо выпивших, и потому бездвижно лежащих на лавках. Он уселся у входа, на короткую скамейку и, закрыв глаза, тоже попытался отключиться от не по времени знойного, неустойчивого и по-детски беспомощного мира.


Глава тридцать четвертая


Когда самолет с президентом и группой разведчиков уже летел над Малой Вишерой, один из членов спецгруппы, прильнув к иллюминатору, воскликнул:

- Ну, солнышко! Дает стране угля! Вы только взгляните, что оно вытворяет!

И все, кто находился в салоне, встали со своих мест и устремились к свободным окнам. Светлов, не выказывая своей особости, тоже поднялся и, подойдя к иллюминатору, где уже находился майор Снегогоров, заглянул через его плечо и поразился открывшейся картине. Внизу тонкой перламутровой кисеей пласталась перистая облачность, а справа, уже порядочно скатившись к горизонту, разрывалось на куски Солнце. Выбросы плазмы были столь мощными, что казалось чудом, как светило все еще не разлетелось на части. Огромные языки лизали раскаленное небо и протуберанцы, перебирая оттенки, все время изменяли свои формы, словно примериваясь к какому-то решающему действу.

Майор оторвался от окна:

- Может, зря летим, а, братцы?

Кто-то громко отреагировал:

- Зато какая красотища! Точно во сне... Но, честное слово, пора бы уже и проснуться!

Светлов смотрел на сошедшее с ума Солнце и думал горькую думу: неужели никогда... никогда он больше не увидит тех, ради кого жил и кто был для него дорог и близок. Но не только печалился он о близких людях, его сердце исходило тоской и тревогой за весь мир, в котором ему посчастливилось появиться. Он, не колеблясь, отдал бы свою жизнь за гарантии того, что Солнце по-прежнему будет каждое утро всходить... Что голубые утренние туманы также вечно будут окутывать землю, будут идти дожди и не нарушится милая сердцу смена времен года... "Неужели, - спросил он у себя, - уже пройдена точка возврата? Не верю... Такого не может быть, потому что..." По спине прокатились ледяные шарики, и он, вернулся на место. Лежавший на коленях у одного из спецназовцев аудиоплейер негромко выдавал Высоцкого: "Я чуть замешкался, но, не вступая в спор, чинарик выплюнул и выстрелил в упор..."

Но не долго президент пребывал в одиноких своих мыслях. Из кабины вышел второй пилот и объявил, что связь оборвалась. А это значило, что полет идет вслепую, ибо радиосигналы всех попутных маяков потухли. К пилоту подошел Снегогоров и задал в общем-то правильный, но по существу наивный вопрос:

- Что вы намерены предпринять?

- Честное слово, пока не знаю, - летчик ослабил узел галстука. Он был в белой рубашке, на манжетах которой поблескивали янтарные запонки.- Сие от нас, увы, не зависит, свирепствует небывалая магнитная буря...

- Такое раньше бывало? - допытывался майор, справедливо считавший, что за безопасность полета отвечает он. Будучи дисциплинированным офицером, он хорошо запомнил слова, которыми напутствовал его министр обороны: "Человека, с которым полетит твоя группа, не донимать вопросами, подчиняться каждому его слову и беречь пуще собственной головы..."

- Случалось, конечно, но не в таких дозах, - ответил летчик.

- Парашюты у вас на борту имеются?

Пилот поднял на высоченного Снегогорова обеспокоенный взгляд и отрицательно покачал головой. Сделал попытку разрядить атмосферу болезненной неопределенности:

- Надеюсь, что это долго продолжаться не будет... Пока идем на автопилоте, в запасе еще минут двадцать, а там видно будет...

Сполохи от возмущенного Солнца проникали в салон и радужными бликами разливались по всему, что в нем находилось, и в чем можно было отразиться.

Снегогоров, вынув из кармана сотовый, набрал номер. Приставил трубку к уху и долго ее не отнимал.

- Кажется, финита. - Однако в голосе майора не было ни отчаяния, ни досады. - Глухая молчанка. Ну что ж, подождем. Бог не выдаст, свинья не съест! - Снегогоров уселся в кресло. Продолжил: - Будем хорошими мальчиками, ибо, как я полагаю, в нашем колхозе паникеров нема.

Пилот вернулся в кабину. Светлов тоже попытался дозвониться до Фоменко однако эфир был глух и молчалив. Набрал номер Кати и...

Он ждал звонка, и в то же время боялся услышать, что где-то уже крутится сообщение о захвате его дочери и выставленных похитителями условиях, которые, конечно же, заведомо невыполнимы, ибо наверняка будут связаны с политикой. "Если ситуация от тебя не зависит, сделай так, чтобы она, по крайней мере, не давила на психику", - вспомнил он слова своего наставника Шторма. Прикрыв веки и скрестив на груди руки, президент попытался забыться. Но не смог: ему стало нехорошо от мысли, что может так случиться, что у него уже не будет возможности постоять у могилы своего учителя.

Но не прошло и десяти минут, как в салон вышел тот же второй пилот, лицо которого уже не было сумрачным. Даже наоборот - взгляд его стал уверенным и движения более энергичными.

- Не знаю, что будет дальше,- сказал летчик, - но пока, слава Богу, с аэропортом Пулково связь наладилась. Диспетчер сказал, что сбои происходили по всей Европейской части - вышел из строя навигационный спутник.

- Как скоро мы прилетим в Питер? - спросил майор.

- Если пойдем по прямой, минут через сорок сядем... - и летчик снова скрылся в кабине.

Майор, довольно потирая руки, весело отчеканил:

- Ну что, братцы-кролики, живы будем - не помрем?

Появилось оживление. Кто-то из группы чуть не со стоном в голосе пожаловался, как нестерпимо хочется закурить.

- А я бы сейчас хлопнул стопарь спиртяги, да без закуси, - фантазировал широкоплечий, со смоляной шевелюрой спецназовец. - Нет лучшего кайфа, чем первый шкалик на пустой желудок...

- Боюсь, тебе долго придется ждать, - окоротил его фантазии Снегогоров. - Пустой желудок - допускаю, такое может случиться, а вот о стопаре, извини, забудь и не смущай душу.

А из динамиков уже доносилось:

- Хлопцы, прошу пристегнуть ремни, возможны воздушные ямы, - видимо, предупреждение сделал сам командир корабля.

И верно, не успел Светлов закрепить ремень безопасности, как всё перевернулось. Он вдруг ощутил полную невесомость, к горлу подкатил рвотный позыв. По привычке отслеживать каждое действие, он начал считать. Шесть секунд - таковой была временная амплитуда падения самолета, показавшаяся вечностью. Затем был еще больший провал в воздушную пропасть, и снова кишки подкатывали к горлу. Но это уже не казалось настолько критическим моментом, чтобы из-за него стоило расстраиваться.

- А мне такие качели даже нравятся, - весело сказал майор, и по его лицу Светлов видел, что тот не рисуется.

Но хорошее, как и мир в людских делах, долгим не бывает. Только самолет обрел остойчивость, только настроение поправилось, как на тебе - новая нескладуха. Все тот же второй пилот, посерев лицом, объявил об очередном сбое связи.

- Боюсь, это серьезнее, и надолго... - произнес он тоном, каким зачитывают приговор, и все присутствовавшие его слова именно так и восприняли. - Накрылся второй навигационный спутник, и если европейское космическое агентство не поможет... Придется обращаться к американцам, но на это уйдет время.

- Да ладно, - махнул рукой Снегогоров, - нам к этому не привыкать. А если разрешите здесь курить, то и вообще проблем не будет.

- Увы, курить категорически нельзя, ибо неизвестно какая будет посадка. Вы лучше подойдите сюда, я покажу, как надо пользоваться аварийным люком.

- Это нам тоже знакомо... - разочарованно сказал майор, однако поднялся с кресла и подошел к летчику. - С вашего позволения, мы можем во время посадки поэксплуатировать ваш груз? - Майор рукой указал на тюки, которые до потолка занимали большую часть салона.

- Это можно, только крепеж не нарушайте, а то при приземлении они из вас тут лепешку сделают.

И вся группа занялась созданием некоего мешка безопасности из тюков с обмундированием. Обложились ими вокруг сидений. От взгляда Светлова не скрылся маневр майора, когда тот распорядился место, где находился президент, обложить лишним рядом мягких упаковок.

Когда работа была закончена, Снегогоров, стоя в центре "мешка безопасности", сказал:

- Это нас спасет только в том случае, если удар будет не сильнее пятибалльного землетрясения. Или не очень мощного лобового столкновения... Вахромеев с Авдеевым отвечают за аварийный люк... - обратился он к своим подчиненным. - Чтобы ни случилось, действуйте без оглядки, а в случае пожара... Ну тут мне вас учить не надо. Укрывайтесь этим барахлом, берегите дыхалку и опять же бегом к люку. - А вы, - майор обратился к Светлову,- держитесь меня, кое-какой опыт по этому сценарию имею.

- Спасибо, - ответил вежливо Светлов, - я тоже не совсем новичок в таких ситуациях. Но будем надеяться на удачу.

Майор ничего не ответил, видимо, слова собеседника, казались ему не столь важными, чтобы продолжать разговор.

Светлов часто поглядывал на часы, по его расчетом, уже полчаса назад они должны были прибыть в Питер. Но скоро стало ясно, что до этого еще далеко. Тот, у которого волосы смоляного цвета, взглянув в иллюминатор, констатировал:

- Делаем круги, видимо, самолет сжигает горючку.

- Значит, надо готовиться к сухой посадке, - майор вытащил из кармана пачку сигарет и открытым ее концом поднес к носу, втянул в легкие такие желанные табачные ароматы. От удовольствия аж глаза зажмурил.

"Железные нервы у парня, - подумал о Снегогорове Светлов, - что не всегда позволительно для разведчика... Можно промахнуться в оценке ситуации..." Однако, когда самолет, наконец, пошел на посадку, о чем предупредил радиоголос, майор враз стал серьезным и собранным, спрятал сигареты в карман, поднялся и надел пиджак с курткой. Было заметно, как на скулах его заходили желваки.

- Ну, приготовились! - сказал он своим. - Возможно, сейчас будет кульбит. - И подойдя к креслу, на котором сидел президент, встал с ним рядом.

В ушах Светлова заложило, во рту разлилась выплеснувшаяся вместе с желудочным соком желчь.

- Вам следовало бы пристегнуться, - сказал он майору, а то ведь можно пары ребер не досчитаться...

- Ничего страшного, не впервой... - майор положил руку на спинку кресла, где сидел президент.

Судя по снижающим обороты двигателям, самолет шел на посадку. В такие минуты нервы авиапассажиров всего мира заметно напрягаются. Однако, взглянув на притихших спецназовцев, Светлов порадовался их спокойствию. Да и как могло быть иначе? Один из них мял во рту жевательную резинку, другой, откинув голову к сиденью, безучастно смотрел в потолок, его рука, лежащая на подлокотнике, и сжатая в кулак, ритмично отбивала такт.

- Прошу собраться, начинаем приземление, - снова раздался голос командира самолета.

Все ожидал Светлов - резкого удара, толчка, страшной тряски, но ничего этого не произошло. Сначала они почувствовали скользящее соприкосновение с землей, сопровождаемое страшным скрежетом. В этот момент майор, положив руки на плечи президента, так крепко прижал его к креслу, что у того перехватило дух. Он хотел, было, сказать пару ласковых, но в этот момент самолет подхватила какая-то дьявольская сила и поволокла вбок. Все поняли, что посадка происходит в аварийном режиме.

Машину заносило и, казалось, не будет конца этому бешенному инерционному движению. Где-то раздались шум, треск, и несколько трещоточных переборов, словно кто-то бил жестянкой о цементный столб.

- Вахромеев, Авдеев, к люку! - крикнул майор, не отпуская плечи президента.

И два спецназовца вихрем поднялись с мест и направились к запасному люку. Все произошло мгновенно. Когда дверцы открылись, от борта отделился автоматически надувавшийся резиновый трап. Из дверей пахнуло горелым металлом и керосином.

- Пошли, Петр Борисович! - обратился Снегогоров к Светлову. - Здесь оставаться опасно.

- Спасибо, майор, за опеку, но я пока не в инвалидной коляске. - Светлов поднялся и, переступая через тюки, направился к трапу. Заметил, что два человека, те же Вахромеев с Авдеевым, уже находились внизу, они и подхватили съехавшего по трапу президента. Последним спустился Снегогоров. Тут же, подойдя к Светлову, осведомился о его самочувствии.

- Все нормально, - сказал президент и огляделся. И то, что увидел, едва не повергло его в шок. На небе по-прежнему, безобразничало Солнце. Оно напоминало медузу, то сжимающуюся, то снова расправляющую свою аморфную плоть. А на земле... Самолет, развернувшись на 180 градусов, съехал с бетонки, и остановился в нескольких десятках метров от лесопарковой зоны. Но самое жуткое было в том, что приземление произошло почти в катастрофическом режиме. Позже он узнает, что из-за нарушений электропроводки в системе, отвечающей за приземление, не выпустилось переднее шасси.

Из-под брюха самолета клубился дым. Подъехавшие пожарные машины тушили раскаленный металл двумя пенными пушками.

В проеме люка появилась фигура командира корабля. Седовласого, с утомленным лицом человека. Позади него, без форменной куртки, появился второй пилот, и Светлов в знак благодарности помахал им рукой.

От диспетчерской вышки, в их сторону мчалось несколько машин: "скорая помощь", две спецмашины и пара черных лимузинов. Когда они подъехали, из одного из них выскочил Фоменко и стремглав побежал в сторону трапа и собравшихся у него людей. Когда он подошел к президенту и хотел, было, на радостях обнять его, Светлов тихо предупредил: "Паша, веди себя соответственно... Я - Петр Борисович. Понял?" И Фоменко разыграл целый спектакль:

- Петр Борисович, ну с вами не соскучишься! Пожалуйста, идемте в машину! Совещание вот-вот начнется... Ничего страшного, подождут...

Без внимания Светлова не осталась понимающая переглядка Фоменко со Снегогоровым. Вся группа, что называется по умолчанию, прошла к лимузинам, и через минуту машины по взлетно-посадочной полосе, на которой остались следы противопожарной эмульсии и заметный автограф аварийно приземлившегося самолета, устремились к воротам аэропорта. Их никто не остановил. В створе ворот горели два зеленых глаза светофора.

Через пятьдесят минут оба лимузина въехали на территорию спецбазы Санкт-Петербургского отдела ГРУ. Приземистые каменные здания настолько хорошо были запрятаны в густом лесу, что даже очень внимательный наблюдатель не смог бы разглядеть в чащобе ни главного корпуса, ни пулеметных гнезд, ни электронной сторожевой полосы, через которую не мог прошмыгнуть не только заяц, но и самый малокалиберный мышонок.

Когда Светлов с Фоменко остались одни в гостиничного типа комнате, Пашка, понизив голос, сказал:

- Мне не хочется тебя, Володя, расстраивать, но по сведениям питерской ФСБ... - Фоменко умолк, пытаясь открыть перекосившуюся на куртке молнию.

Светлов напрягся, пауза Пашки показалась ему настоящим издевательством. И он раздраженно произнес:

- Ну, и что, теперь будешь тянуть резину до конца моих дней?

- Да молнию заело, черт бы ее побрал... Так вот, отец этого парня... Я имею в виду студента, с которым уехала Катя, три года как ушел от семьи... - и снова тягостная для президента пауза.

- Ну, и?.. - терпение Светлова кончалось. - Ну, рожай же, наконец, что дальше... Кто он, этот... отец?

- Не спешите, товарищ президент... - попытался шуткой сгладить возникшую неловкость Фоменко. - Отец студента Курбана Батыр Алиев, дальний родственник командира Черкесского полка "Дикой дивизии" Абабакара Алиева. Ты ведь знаешь, что в Первую мировую эта знаменитая дивизия творила чудеса храбрости, и многие из ее всадников были награждены орденами и медалями. И в Брусиловском прорыве "Дикая дивизия" сыграла роль тарана, и не было в ней ни одного дезертира.

- Ну ты мне историю не рассказывай, я тоже об этом кое-что слышал... Где и на какой стороне был этот Батыр Алиев?

- А вот тут много иксов и игреков... Сначала он был с Басаевым, потом перешел к Гантемирову, но, увидев, что это не армия, а сброд, вернулся к дудаевцам. Дважды участвовал в штурме Грозного. А после сопровождал Зелимхана Яндарбиева в Катар, откуда вернулся к Басаеву. Но когда Шамиль перешел чечено-дагестанскую границу и начал там все громить, Алиев воспротивился, в результате чего состоялась ссора, после которой Алиев вызвал Шамиля на поединок. Тот вызов принял, и они стрелялись в присутствии охраны Басаева, которому повезло больше. Он ранил Алиева в живот, и, по рассказам свидетелей, один из помощников Басаева его пристрелил, якобы по собственной просьбе Алиева. Ему все равно было не выжить, пуля со смещенным центром, попав в брюшину, прошла путь от селезенки до верхушки левого легкого, а оттуда вернулась в живот и разворошила все кишки. Умирая, Батыр Алиев, опять же по свидетельству тех, кто потом попал к нам в плен, якобы сказал, что Аллах и Иисус сговорились не вмешиваться в людские дела, поскольку люди не ведают, что творят. И призвал прекратить войну и поступить, как когда-то поступил имам Шамиль, принявший милости русского царя. За эти слова, по приказу Басаева, Алиева не стали хоронить в тот же день, а утром следующего дня сбросили с утеса в ущелье. Объявив его шайтаном...

Светлов после сказанного Фоменко, долго молчал, затем отстраненно произнес:

- Теперь осталось только выяснить, чего в его сыне больше - Шамиля-имама или Шамиля Басаева?

- Мне хочется верить, что в этом пацане все же доминируют гены командира черкесского полка Абубакара Алиева. Георгиевского кавалера, верного защитника России.

- Правильнее сказать, Российской Империи... - Светлов, наконец, улыбнулся, и Фоменко понял, что кризис в настроении президента миновал. Во всяком случае, не было прямых указаний на то, что студент Курбан Алиев каким-то образом причастен к боевикам. И все же Светлов произнес не совсем понятную для Фоменко фразу:

- Когда сливаются вместе скепсис и томление, возникает мистика. А мы ведь с тобой реалисты, а потому, Павел Федотович, будь любезен, приготовь что-нибудь, чтобы заморить червячка.


Глава тридцать пятая


Когда Нуарб, проехав трижды кольцевую линию, вышел из метро, в мире по-прежнему ничего не изменилось к лучшему. Толпы, задрав головы, взирали на бушевавшее Солнце, улицы были до предела накалены, и ничто не предвещало даже признаков смены времени года. И, глядя на обремененные неопределенностью лица людей, Нуарбу захотелось услышать голос Марии. Но когда он зашел в будку и уже вытащил из кармана жетон, голос его предупредил: "Звонить категорически запрещаю... наберись терпения и направляйся туда, куда приказано..." И Нуарб по интонации, с которой произносилось слово "приказано", вдруг понял, кто им управляет. И он, не сдержавшись, огрызнулся: "Может, ты, полковник, будешь мне указывать как дышать? И о чем думать?" И тут же получил проборку: "Гоша, не забывайся, ты участвуешь в мероприятии государственной важности и потому прошу тебя не своевольничать. Иди к прудам, где тебя ждет сюрприз..." - "Знаю я ваши сюрпризы", - подумал Нуарб, однако спорить не стал.

Пробираясь через толпу, он услышал характерный разговор: "Молись не молись, а если ОНО выдохлось, то хоть лоб разбей. Ничего не вернешь..." - "Да? А не хочешь ли ты сказать, что и Бога нет и Иисус - выдумка?" - "А если он есть, то зачем допустил все ЭТО? У людей инфаркты... И вообще... Он должен быть милосердным, а не мстителем..." - "А ты-то сам святой, да? Киряешь по-черному, ни в Бога, ни в черта не веришь, жену бьешь, пацана пустил на улицу, и вряд ли знаешь, зачем живешь..." - "Я-то не знаю? Вот я-то как раз знаю... А вот ты не знаешь... Думаешь, машина и хоромы тебя спасут или сделают лучше? Хрена с два, какой ты был ханыга, таким и остался... Пустое место. Вот солнышко и решило проредить человеческий род, а то он зажрался и сам не знает, куда идет и зачем... Одна порнография..." - "Тоже мне философ сраный. Тебя послушать, так выходит, что люди вообще лишние на этой земле..." - "Да, лишние, микробы, только большие и двуногие, и с серым веществом, которое все дело и портит..." - "За такие речи знаешь, что бывает?" - "Что?" - "Морду бьют, а то и вообще..." - "Ну, что вообще, харя твоя пьяная, что вообще? Я тебе сейчас как врежу, тогда не будешь попусту брехать!" - "А ты попробуй, врежь! Я те так врежу, что мало не покажется... А вон и менты гребутся, могу тебя им сдать, посидишь в обезьяннике, может, поумнеешь..."

И действительно, Нуарб увидел как, протискиваясь сквозь толпу, направлялись в его сторону омоновцы. Передний орал через мегафон: "Граждане, здесь не цирк, если хотите покучковаться, валите на Поклонную, и там сколько душе угодно глазейте на Солнце! Прошу по-хорошему, а не то придется принять меры!" И вдруг кто-то из толпы вызывающе взбрыкнул: "Какие меры, ментяра? Ты, что рехнулся? Или с похмелюги такое несешь?"

В омоновцев полетела пластиковая бутылка с недопитым квасом, за ней - другая и началось такое... Нуарб свернул в проулок и когда поблизости никого не обнаружил спросил: "Надеюсь, ты, полковник, слышал. настроение масс?" - "А чего от охлоса ожидать? - ответил Мазуров. - Но ты зря теряешь время, можешь опоздать и тогда..." - "И что тогда будет? Молчишь? А всё потому, что не знаешь, полковник, что тогда будет... И я не знаю и твой опер Богололюбов не знает, и его волкодавы тоже..."

И вдруг Нуарб почувствовал абсолютную глухоту эфира. Как будто кто-то вырубил рубильник. Он даже несколько раз кашлянул и матерно выругался в привесок, но никто ему не ответил. А когда вышел к пруду и увидел сияющую серебром его штилевую поверхность, в душе произошло прояснение. Как будто вернулся в родной дом, где не был сто лет. И те же лебеди - один белый, другой черный - и та же стайка уток, медленно плывущих возле самого берега. И скамейки... Тут Нуарб превратился в стоп-кадр, ибо то, что он увидел на противоположном берегу пруда, буквально парализовало все его члены. На той же самой лавке, где ему когда-то предлагали чемодан денег, сидел человек в смокинге кофейного цвета, обутый в светлые кроссовки. И глаз-ватерпас Нуарба стал еще более острым, и он тут же вычленил искомый предмет. Одесную человека в смокинге стоял кейс, цветом и формой напоминающий ТОТ. Сердце, если под ним подразумевать грушевидный ливер, так заколотился в груди Нуарба, что земля под его ногами завибрировала, и водная гладь пруда покрылась мелкой живой рябью. "Ну, что ж, - возликовал мысленно бывший зек, - кажется, дело движется к развязке. Надо спешить, пока полковник снова не появился на связи".

И он, убыстряя шаг, начал огибать излучину пруда, дабы выйти на прямую, то есть на вымощенную серо-красными квадратами дорожку, ведущую как раз к той скамейке.


Глава тридцать шестая


- Куда мы сейчас гоним? - спросил Светлов у Фоменко, пытаясь через окно сориентироваться на местности. Он прекрасно знал пригороды Санкт-Петербурга, и его несколько удивило, что машина направляется не в сторону города, а куда-то в область.

- Гоним туда, где в зимнюю стужу подлая рука Дантеса скосила светоча русской поэзии...

- Ранее ты что-то говорил о Медном озере?

- Черная речка втекает именно в него. Мы получили сигнал, который сняли с мобильного Екатерины. Он исходил именно из этого квадрата. Но как мне доложили местные спецназеры, в тех координатах находится лишь одно частное владение, и я бы не хотел, чтобы исчезновение Екатерины было связано с этими угодьями.

Светлов, недовольно прищурив глаза, строго сказал:

- Прекрати называть ее Екатериной. Она для тебя Катя, Котенок... И, пожалуйста, не забывай, что ты ее крестный. Ладно, проехали... Что это за частное владение и чем оно тебе не угодило?

- Извини, я о Кате не забываю ни на минуту и, будь уверен, я нашу Катюшу никому в обиду не дам. А владение принадлежит одному питерскому криминальному авторитету, за которым давно ведется постоянное наблюдение. И, как мне доложили, наружкой был зафиксирован приезд туда трех иномарок. Но поскольку все они с тонированными стеклами...

Светлов перебил Фоменко:

- Я понимаю так, что пока ты ничего конкретного сказать не можешь...

- К сожалению, никто этого сказать не может. Дом бандита стоит на отшибе, за высоким каменным забором и наблюдение затрудненно, - Фоменко заметно юшился, и это настораживало президента. Он не любил неточных ориентиров и овальных формулировок. Между тем Пашка продолжал говорить: - Я же тебе объяснил, что мы ориентируемся по исходящему сигналу Катюшиного мобильника. Думаю, что парень, который ее увез, имеет к этому дому какое-то отношение. И, конечно, не исключаю, что на одной из машин доставили туда Катюшу. Но вот с какой целью?

- И об этом ты спрашиваешь меня? - Светлов отвернулся и вдруг совершенно неожиданно для Фоменко продолжил: - Пушкину просто не повезло. Он отлично стрелял и даже, будучи уже раненым, все-таки достал Дантеса.

- Но французу, действительно, в тот вечер фартило. Поднятая рука оказалась неплохой защитой... Вот если бы у Александра Сергеевича был наш "ПМ" или "Грач", Дантеса бы ничто не спасло.

Светлов невольно улыбнулся.

- А вот если бы у него был наш АК или "муха"... Пушкин и ворошиловский стрелок - понятия несовместимые. Он не мог не знать, насколько Дантес опытнее и коварнее в дуэльных делах. С кем поэту приходилось до этого драться? Но у них все было по-честному - кто в кого первым всадит пулю.

- Вернее, шарик, - поправил президента Фоменко. - Александр Сергеевич стал жертвой низменного чувства...

- Это тебе сорока на хвосте принесла?

- Никак нет. Об этом я узнал из опубликованных в Италии писем Дантеса, адресованных барону Геккерну.

- Любопытно это слышать от тебя, Паша. Я как-то привык видеть в твоих руках всё больше детективы... - Светлов не улыбался, ему хотелось взглянуть на небо, но Солнце пряталось за близко подступившими к дороге соснами.

- А все очень просто, свое первое свидание с моей Валюшей я осуществил возле этого мрачного места. Потом мы направились в Пушкинские горы, потому что ей очень хотелось этого. Она ведь у меня филолух. И там я узнал, что эта трижды нерусская сволочь Дантес хотел склеить Натали, но она оказалась выше дешевого романчика и дала ему от ворот поворот. - Светлов понимал, что Фоменко своим рассказом пытается его отвлечь от тягостных раздумий. А тот продолжал: - Так что тут трое пострадавших и вместе с тем виновников драмы: это Дантес, поднявший руку на Пушкина, Наталья по уши влюбленная в щеголя-француза, ну и, конечно, сам Александр Сергеевич со своей африканской ревностью. Кстати, справа от нас скоро появится памятник Пушкину. На месте дуэли.

- Да, убийство поэта происходило где-то здесь. Между прочим, тут мог быть еще один памятник, если бы в 1908 году сошедшиеся здесь в поединке Гумилев с Волошиным подстрелили друг друга. Но Волошин совсем не умел стрелять, и Гумилеву его офицерская щепетильность не позволила расправиться с фактически безоружным противником.

- Небось, не поделили Анну Горенко, то бишь Ахматову?

- Если бы так... Тогда другая мамзель стала сладким яблочком раздора. Звали ее Елизаветой. Елизавета Дмитриева, поэтесса, печатавшаяся под псевдонимом Черубина де Габриак.

- Вот, это дела! - неподдельное выражение удивления появилось на лице Фоменко. - А вообще неплохо бы вернуться к дуэлям, стало бы гораздо меньше всякого дерьма, не умеющего себя вести в обществе. Первыми бы я вызвал на дуэль тех, кто ведрами льет на Россию грязь, которую в наши времена называют "особым мнением". Особым дерьмом, пожалуй, - да, но никак не мнением.

- Паша, сколько раз тебе говорить, чтобы ты не лез в политику?

- А я и не лезу. Это политика меня постоянно щекочет, а мне это не нравится... А вот и он!

Светлов взглянул в окно и увидел скорбный, серый обелиск на месте, где пролилась кровь влюбленного, но отвергнутого француза и впавшего в черную ярость эфиопа... Страшнее смеси не бывает... И он поймал себя на мысли, что когда-то тоже ревновал свою Ирину к ее сокурсникам. Вернее, к одному из них - красавцу болгарину Веселину Младенову. А после того, как однажды встретился с ним в спортзале университета на ковре и положил его на лопатки, ревность прошла.

- Наверное, любви без ревности не бывает, - задумчиво произнес президент. - Это своего рода цемент, укрепляющий семейные узы, без неё любовь пресна и скучна...

- Да, я это по себе знаю! И женщины в этом плане большие стратеги. Всегда помнят, что если нужно удержать мужа, нужно сделать так, чтобы он немного ревновал. Ну, хотя бы самую малость...

- Ты прав, перебор опасен во всем. Это я о себе, имея в виду сию поездку. - Светлов взглянул в лобовое стекло, машина сворачивала на проселочную дорогу. - Мы, кажется, подъезжаем?

- Один момент, - Фоменко набрал номер и с кем-то переговорил. Отключив телефон, сказал: - Да, мы почти у цели.

За поворотом, открылась широкая панорама с извивающейся темной лентой шоссе. Передняя машина затормозила, из нее вышел майор Снегогоров и тот, у которого волосы смоляного цвета. Притормозила машина с президентом. К ним направились спецназовцы, Фоменко со своей стороны распахнул дверь.

- Нужен бинокль, - сказал он подошедшему Снегогорову. Тот, набрал номер на своей трубке.

- Вон, на взгорке, - рукой указал Фоменко, - стоит хоромина из красного кирпича. Другого жилья в этом месте нет.

Подошедший спецназовец протянут Фоменко футляр с оптикой, который тут же перешел в руки президента.

Сняв с бинокля крышки, Светлов приставил его к глазам. Несколько мгновений никто не проронил ни слова. Ждали реакции президента.

- Замок Франкенштейна за рублевской стеной, - Светлов вернул бинокль Фоменко. - А ведь они нас тоже могут видеть.

- А мы сейчас развернемся и подкатим к этому замку объездным путем. - Пашка, выйдя из машины, жестикулируя, что-то начал объяснять Снегогорову. Когда вернулся, сказал:

- Приятно иметь дело с профессионалом, - и, положив руку на плечо водителя, приказал разворачиваться. Первая машина уже проезжала мимо них, съехав с дороги правыми колесами на глинистую бровку.

Светлов несколько раз набирал номер телефона Кати, но каждый раз трубка констатировала, что абонент находится вне зоны.

Ехали недолго, и остановились в лощине, среди кустарника и редких, поникших ольшин. Вышли из машины и направились вслед за группой Снегогорова. По жидкому мостику миновали почти высохшую речушку, которая 8 февраля 1837 года стала известной на весь мир как Черная речка. Обогнув лесной выступ и немного поднявшись на взгорок, оказались у подножия старой топографической вышки.

Первым на нее начал взбираться Снегогоров. Светлов вознамерился последовать за ним, но Фоменко попытался отговорить его, сославшись на гнилые перекладины.

- Если они выдержали майора, то выдержат и мой комариный вес, - не согласился со своим охранником президент и решительно начал подниматься по хлипким, подгнившим от времени поперечинам лестницы. Он видел, как сзади, с биноклем на шее, примеривается к покорению вышки Фоменко. Когда они оказались на площадке и огляделись, Снегогоров сказал:

- Весь мир как на ладони... Кажется, и солнышко начинает понемногу успокаиваться...

Все подняли головы. И верно - светило как ни в чем не бывало, почти в обычной своей кротости взирало на землю, как бы давая людям какой-то еще непонятный им знак: то ли к Армагеддону приготовиться, то ли отбой давать.

Первым осмотрел интересующий объект Снегогоров. По мере наблюдения, он комментировал:

- Хоромы, словно на Рублевке... Три этажа с балконами, пожарной лестницей, окна с решетками... Высокое крыльцо с пятью колоннами... Дворец, похожий на Кресты... Во дворе несколько машин... Да, три темных иномарки, один голубой "седан"... Смотри-ка, шесть камер наблюдения... А вот и охрана... - Майор обратился к Светлову:

- Не хотите взглянуть?

Светлов взял в руки бинокль. Цепкий взгляд разведчика фиксировал каждую мелочь. Впрочем, можно ли считать мелочью сваленные у забора, словно дрова, гранатометы "муха"? Да и охранники вооружены не хуже иностранных легионеров. Хотя всё по-пижонски: на бедрах - кобуры желтого цвета, судя по рукояткам, дуры в них не менее девятого калибра, возможно, это "глоки". Береты с фестонами, камуфляж армейский, натовский, на ногах - добротные коричневые полусапоги с липучками. Быстро надел, быстро снял. Один из охранников принялся закуривать, и президент отчетливо разглядел в его руках пачку французской "Гитаны".

Потом бинокль взял Фоменко и тоже обстоятельно осмотрел объект, который, возможно, придется брать штурмом.

- Что будем делать? - задал вопрос Фоменко, видимо, больше рассчитывая на Снегогорова, ибо, озвучивая вопрос, смотрел на майора. И тот ответил:

- Снять часовых не проблема. А еще можно жахнуть по гранатометам...

- Это исключено! - перебил майора Фоменко. - А если в хате моя крестница... Ну, Катя... Когда уберем охрану, нужно быстро пермахнуть на территорию усадьбы и действовать по обстоятельствам... Не думаю, что там много народу.

- Этого мы еще не знаем, - здраво заметил Снегогоров. - Когда пойдет в ход наш главный аргумент, только тогда будет ясна ситуация. Надо дождаться темноты. Через пару часов можем приступать.

Но как часто (если не всегда) бывает в жизни, ситуация неожиданно стала меняться. Со стороны шоссе появился черный "лексус" и на большой скорости подкатил к воротам резиденции. Раздались мелодичные, похожие на мобильное бельканто, звуки, на которые долго никто не реагировал. Эта заминка позволила наблюдателям с вышки принять экстренные и совершенно адекватные ситуации меры.

- Авдеев, тащи сюда фотопушку и комп, - по телефону отдал команду Снегогоров.

И через минуту на вышку поднялся один из тех, кому в самолете было доверено опекать аварийный люк. В руках у него была цифровая фотокамера большой разрешимости и MiniPCI - портативный компьютер с серьезной процессорной базой. И когда из "лексуса" появился важный господин и три его оруженосца, Снегогоров начал работу с фотокамерой. И продолжал делать это, пока не открылись ворота, и на крыльцо не вышел хозяин дома, тоже весьма представительный господин. Однако, если судить по его зычному, по-хамски грубому голосу и нецензурной лексике, плохо воспитанному. Прибывший и принимавший обнялись, расцеловались и направились в сторону колонн. У Светлова создалось впечатление, что эти люди, как будто позировали, столь оживленны и демонстративны были их движения.

А еще через минуту в Москву, в ЦОС ФСБ, полетели фотопортреты только что визиульно зафиксированных господ.

Президент, наблюдавший за молчаливыми, но очень продуктивными действиями Снегогорова, был восхищен техническими возможностями нынешнего сыска. Во времена его службы в органах о таком оснащении можно было лишь мечтать.

- Быть может, стоит позвонить Корабельникову, чтобы он ускорил процесс опознания? - спросил он Снегогорова.

- Не думаю, что стоит беспокоить шефа пустяками, - ответил майор. - Тем более информация уже поступает.

И действительно, по экрану компьютера поползли цепочки слов, которые, судя по просветленному лицу Снегогорова, были вполне ожидаемы и даже желанны. Слегка склонив к тексту голову, майор прочитал:

"Совершенно секретно. К незамедлительному исполнению. Майору А. Снегогорову. По вашей визуальной информации сообщаем следующее. Фигурант, выходящий из машины, находится с 1997 года во всероссийском розыске: Виктор Иванович Костылев (кличка Кабан). по оперативной разработке имеет отношение к попытке проникновения на Ленинградскую АЭС для проведения на ней диверсии. Вооружен и, в случае его задержания, очень опасен. Второй фигурант: хозяин виллы Арнольд Надгробный (кличка Ящик), обвиняется в организации контрабанды осмия и торговле ядерными материалами, в частности, полония. Причастен к доставке его в Англию. Находится в оперразработке. Его задержание обусловлено явочной встречей с Костылевым, который по нашей оперативной информации готовится передать Надгробному новую партию обогащенного урана. По согласованию с руководством ФСБ, мною послана шифрограмма в Санкт-Петербургское ГУ ФСБ, в которой отдано распоряжение - операцию по задержанию Надгробного и Костылева провести собственными силами СПБ ГУ ФСБ, под непосредственным руководством майора ГРУ А. Снегогорова. В.Корабельников".

- Ну и слава Богу, значит, не зря жгли бензин, - бодро произнес Фоменко.

- Так-то оно так, - с некоторым сомнением в голосе ответил ему Снегогоров, - но у нас могут появиться проблемы...

- Что вы имеете в виду? - спросил Светлов.

- Вашу безопасность, товарищ президент.

- Насчет этого прошу не беспокоиться! Ведь вы не можете запретить мне попытаться найти свою дочь!..

- Разумеется, я вам ничего не могу запретить, но я был бы никудышным офицером, если бы не думал о безопасности своего Верховного.

- Спасибо, майор, за службу, но меня интересуют ваши дальнейшие действия. - Светлову явно не хотелось продолжать разговор на личные темы.

Снегогоров, набрав какой-то текст, нажал клавишу и, убедившись, что донесение ушло, закрыл компьютер. Он не спешил с выводами. Однако и молчать не считал возможным.

- Незамедлительно свяжусь с городским УФСБ и вызову группу захвата - каждый должен заниматься своим делом. - Он отвернул рукав ветровки и взглянул на часы. - Думаю, часам к девяти группа успеет выдвинуться, и тогда начнем операцию.

- ...По захвату дворца Амина... - ухмыльнулся Фоменко и вынул пачку сигарет. Однако закуривать не стал, понимая, что в подобного рода ситуациях и сигаретный дымок может стать серьезным демаскирующим фактором. Обращаясь к Светлову, сказал: - Я думаю, пока майор будет заниматься организационными вопросами, мы с вами, Петр Борисович, можем отужинать. Благо сухой паек у меня припасен на целую неделю.

Они спустились с вышки и сели в машину, где скучал водитель. Остальные члены группы рассредоточились, создав надежное оборонительное кольцо.

А Фоменко, действительно, вытащил из багажника армейский вещмешок, постелил на заднем диване газету и начал выкладывать на неё снедь: галеты, плитки шоколада, пакетики саморазогревающегося гуляша и небольшой термос, крышка которого могла служить стаканом. В картонной двухсотграммовой упаковке была водка, однако Светлов от нее отказался. Фоменко же, сделав пару глотков, принялся открывать пакетики с гуляшом. Он видел озабоченность президента, но интуиция ему подсказывала, что Кати поблизости нет. И он своими мыслями поделился с Светловым:

- Я ничего, Володя, не могу сказать наверняка, но мне кажется, что на этой фазенде мы девочку не найдем.

- Почему ты так думаешь? Ты же сам мне сказал, что сигнал получен именно с этой точки, а другого жилого дома или чего-то подобного тут нет. Это в горах могут быть зинданы да волчьи ямы.

Но когда президент, не испытывая ни малейшего аппетита, взял в руки пакетик с гуляшом, в кармане засвиристел сотовый. И Фоменко увидел, как резко изменилось лицо друга. Прикрыв веки, Светлов поднес трубку к уху, и очень скоро лицо его оживилось, он широко открытыми глазами взглянул на Фоменко. Кивнул головой, прикрыв микрофон рукой, тихо произнес: "Катя".

- Ты, Котенок, меня пугаешь. Да, я в курсе, связи действительно не было... Я в Питере. Зачем? Чтобы походить по Эрмитажу, вспомнить свои студенческие годы. Почему я шучу? Хорошо, где ты сейчас? - Президент, снова закрыв глаза, слушал, что ему говорила Катя. Затем начал отвечать:

- Ну это замечательно. Извини своего глупого отца. Не врубился... В котором часу вы там будете? Хорошо, только обязательно позвони маме, но о том, что я в Питере, маме знать не обязательно. Поняла? Ну и прекрасно. И Маше позвони... И спроси адрес, где его дед проживает... Не волнуйся, запомню... - И снова Светлов вслушивался и кивал головой. Хорошо, что ты позвонила, а то я тут уже запаниковал. Береги себя, встретимся - поговорим...

Президент отключил телефон, а Фоменко заметил, какая густая испарина покрыла лоб Светлова. И впервые за долгие годы дружбы увидел, как подрагивали его пальцы.

- Ну, я же говорил, что, хоть убей, а Кати в этом районе нема, - торжествовал Пашка. - Ну, Верховный, докладывай своему подчиненному - где, как, почему?

- Дай, Паша, отдышаться, - Светлов взяв пакет с водкой, приложился к нему и тоже сделал пару глотков. - Родители обычно сходят с ума от собственных детей. Ты знаешь, что она... эти чертенята учудили? Сейчас "красной Стрелой" они направляются в Москву, к деду этого кавказского паренька. А я, видишь ли, старый осел, не так ее понял... они в этом районе, как принято в их учебном заведении, в трудную годину обязательно должны побывать на месте дуэли Александра Сергеевича. Традиция, не поспоришь... А дед тут никогда не жил, он в Москве.

- А я, что говорил? Вот что значит любящее сердце крестного отца... Можно, я еще сделаю глоточек огненной воды?

- Нельзя, ты и так вечно пьяный от ощущения своего бытия. Или я не прав?

- Честно говоря, жить мне очень нравится, но дело не в этом. Мы должны сейчас решить: что делать с Солнцем, и второе - как нам отсюда быстренько слинять...

Послышался стрекот приближающегося вертолёта. Фоменко предположил:

- Я думаю, это группа захвата, а потому мы можем смазывать лыжи...

- Не гони лошадей, мы же с тобой в деле с майором. Или не так?

- И что - под пули полезем? Да я не я буду, если разрешу тебе, то есть вам, товарищ президент, участвовать в этом очень важном, но очень опасном мероприятии. Ты, то есть вы, товарищ президент, очень нужны России, так что, милль пардон. Никуда вы...


Пашка, не успел закончить свою тираду, потому что вокруг что-то стало разительно меняться. Какой-то специфический гул охватил пространство, и вскоре они увидели людей в камуфляже, в черных масках, с приборами ночного виденья на головах. Короткоствольные автоматы, на руках - перфорированные кожаные перчатки, ножи на поясах, словом - законченные волкодавы. Тут же появился Авдеев и, переговорив с человеком в камуфляже, командиром прибывшей группы захвата, повел его в сторону вышки.

- Пошли, Паша, посмотрим, как будет проходить операция...

Когда они поднялись на вышку, все там находящиеся встали по стойке смирно и отдали честь. Видимо, Снегогоров проболтался о присутствии президента. Светлов, ощущая некоторую неловкость за свой маскарад, осторожно отклеил бороду и поздоровался за руку с командиром группы, который уже был без маски. Совсем молодой человек. Не более двадцати пяти, от силы двадцать семь...

- Договаривайтесь, я не буду вам мешать, - сказал Светлов и отошел к ветхому ограждению.

Как и планировал Снегогоров, операция началась ровно в девять, когда плотно опустились сумерки. Только на западной стороне неба мощно полыхали зарницы, освещая значительную часть неба.

Снегогоров ушел с группой, оставив на вышке двух своих сотрудников. Еще троих поставил в караул у ее подножия. Один из группы Снегогорова принес и передал президенту с Фоменко два прибора ночного виденья. С их помощью они наблюдали за ходом боевой операции. Позже Светлов узнает, что командиром группы захвата был Иван Елагин, сын Федора Елагина, участника легендарного штурма дворца Амина.

Однако ничего интересного они так и не увидели. Правда, несколько автоматных очередей из окон дома услышали, был даже один выстрел из гранатомета, но, в общем, операция была проведена молниеносно и со стопроцентным результатом. Без жертв, раненых и контуженных, как с той, так и с другой стороны. Снегогоров позвонил Фоменко и предложил пойти в дом и оценить результат работы. За ними явились двое спецназовцев и после того, как президент снова, приладил бороду, их повели на "объект".

Когда поднялись на крыльцо, Светлов ощутил острый запах пороховых газов. Однако в прихожей, куда они вошли, пахло ванилью, корицей и другими экзотическими пряностями. Их провели наверх, в кабинет хозяина. В креслах, сидели довольно помятые Надгробный и его гость Костылев. Оба были без пиджаков и в наручниках. Их кислые физиономии говорили о готовности к капитуляции.

Надгробный, постанывая, откинул голову на спинку кресла и рукой держался за сердце. Ему было плохо и, очевидно, он не симулировал. Костылев, имея под глазом солидный бланш, прикрыв веки, тоже откинулся к спинке и время от времени скрипел зубами. Это был моложавый мужчина, с начинающей седеть головой и аккуратно подстриженными темными усиками.

- Пригласите сюда жену с лекарствами, не бойтесь, я не убегу, - обращаясь к Снегогорову, попросил Надгробный.

- Потерпите, скоро приедем на место, и вам окажут квалифицированную медицинскую помощь.

- Да я к тому времени отдам богу душу...

- Не отдадите... Будем на это надеяться, ибо вы сейчас для нас дороже этого... - и майор указал рукой на стоявший на ковре контейнер, на котором отчетливо выделялся знак радиационной опасности.

Светлов взглядом дал понять Снегогорову, что хочет с ним поговорить наедине. Тот понял и вышел на улицу. За ним последовали президент с Фоменко. Когда спустились с крыльца, Светлов спросил у майора:

- А как насчет процессуальных действий? Я не вижу здесь понятых, и, боюсь, что у вас появятся проблемы во время судебного разбирательства...

- Ничего страшного, Владимир Владимирович, закон по борьбе с терроризмом дает нам право использовать наших сотрудников в качестве понятых... Нам сегодня крайне повезло... Вы, надеюсь, видели ту шкатулку с предупредительным знаком радиации?

- Разумеется, видел, но вы уверены, что форма отвечает содержанию? Без экспертизы, это все как-то звучит неубедительно.

- Я с вами полностью согласен, но разбираться будут следователи, которые должны здесь появиться с минуты на минуту. Разумеется, прибудут и эксперт с врачом, словом, дух и буква закона будут соблюдены... Но я хотел бы подчеркнуть...

Однако фортуна снова взбрыкнула, и в тот момент, когда Снегогоров хотел что-то объяснить президенту, откуда-то из-под козырька крыши, возможно с чердака, резанул автоматный трассер. Первым отреагировал Фоменко: он вертко оказался перед Светловым и всем телом навалился на него. Они упали возле самого крыльца и, таким образом, оказались недосягаемыми для стрелявшего. Очередь прошла в нескольких сантиметрах от их ног, но одна из пуль угодила в представлявшего отличную мишень великана Снегогорова. Майор, падая, успел вытащить из кобуры пистолет и несколько раз выстрелить в то место, откуда неслась коварная цепочка огоньков. И, видно, удачливее оказался майор, ибо автомат замолк, и наступила оглушительная тишина. Из дома выскочили спецназовцы, бросились помогать своему командиру подняться, но Снегогоров приказал его не трогать, а помочь Петру Борисовичу. Трое фээсбэшников с автоматами направились внутрь, видимо, на чердак, четверо заняли позицию, изготовив оружие к стрельбе.

Фоменко хоть и не тяжеловес, однако, падая, изрядно помял президента.

- Паша, черт подери, дай воздуха глотнуть! - взмолился Светлов и попытался вылезти из-под охранника. Но Фоменко сам резво вскочил и подал руку "Петру Борисовичу". - Спасибо, не надо, - президент самостоятельно поднялся с земли и стал отряхиваться. Затем подошел к майору, который уже сидел на ступеньках крыльца. Кто-то из его команды осторожными движениями пытался снять с него куртку. Рядом стоял другой боец с походной аптечкой в руках. Взглянув на Светлова, Снегогоров спросил:

- Как вы себя чувствуете, Петр Борисович? Даже не знаю, кому из нас больше повезло...

- Будем считать, что обоим, - Светлов положил руку на здоровое плечо майора и пожал его.

Вскоре из дома выволокли какого-то человека. Как тут же выяснилось, это был младший сын Надгробного. Он был ранен в голову, однако не смертельно. Его тоже перевязали и в наручниках отправили в дом.

После перевязки майор подошел к Светлову.

- Конечно, это хорошо, когда все хорошо кончается. Виноват, прошляпил... Так что, если можете, простите, товарищ президент, за ротозейство.

- Да перестаньте, майор, корить себя, нет тут вашей вины. Если кто и свалял дурака, так это я сам. Идет война с терроризмом, а на войне как на войне. Верно, Паша? - и в этом обращении Фоменко почувствовал очень важные для него нотки признательности.

- Да какой может быть разговор, - тут же откликнулся Пашка, - война есть война, и пока мы этих выползней не раздавим, мира не будет. Но, Петр Борисович, нам, кажется, пора делать ноги, тут и без нас разберутся. - И к Снегогорову: - Я могу, майор, воспользоваться вашим транспортом?

- Какой разговор, берите обе машины, а к нам скоро прилетят две вертушки. И своих орлов тоже можете забирать, они отлично поработали.

Фоменко собрал ребят из ФСО. Они попрощались с остающимися и вместе с президентом отправились к машинам. Когда шли, до Светлова донесся голос Фоменко:

- Если звезды зажигаются, значит, это кому-то нужно. Но в западную сторону неба смотреть не хочется, хотя красотища небывалая.

Видимо, Пашка имел в виду ту половину неба, где неистовствовало "северное сияние" - сполохи от закатившегося, но продолжающего бушевать светила. И Светлов поймал себя на мысли, что ни разу за вечер не вспомнил о доме, и это ему показалось неплохим предзнаменованием. Значит, молчит его интуиция, не говорит о скором конце, значит, все должно наладиться. И он набрав номер, позвонил домой. Ответила Ирина Александровна, в голосе которой были радостные нотки, ибо снова позвонила Катя, а вскорости раздался звонок и от Маши, которая на автобусе едет в Москву. Но затем Ирина Александровна тревожным голосом сказала, что сейчас западные СМИ объявили всеобщую минуту прощания.

- А как молебен? - спросил Светлов. - Надеюсь, ты из дома не выходила...

- Так меня твой Одинец и отпустил! Молебен транслируется по телевизору. Правда, с жуткими перерывами. Крестный ход провел патриарх Тихон II с иконой Казанской Божьей матери. Это было такое величественное зрелище, что я не могла сдержать слез. Весь мир молится... И я молилась и, если не поможет, что ж, будем уповать на то, что кроме Земли в космосе есть другие планеты, где живут разумные, добрые существа...

- Ириша, ты случайно, не заговариваешься? Какие, к черту, разумные существа, если жизнь и здесь продолжается... Выходит, мы с тобой неразумные? Прошу тебя, не хандри, мы скоро будем. Кто? Я и Катя. Привезем тебе торт, а я на всякий случай позвоню боженьке и попрошу его помочь нам.

- Богохульник! Вот из-за таких, как ты насмешников все и происходит... - в трубке послышался тяжелый вздох, почти стон. - Прошу тебя, быстрее приезжайте! Я тут с ума схожу, а они где-то шляются...

- Ради Бога, не расстраивайся, погладь лучше Рэя и скажи ему, что я его очень люблю.

Пока добирались до города, президент связался с Сергеем Ивашовым и поинтересовался насчет "случайного рейса". Тот не преминул съехидничать: "Ты мне всю армейскую авиацию угробишь! Ладно, я предвидел такой вариант и выслал в Питер свой борт. В Пулково стоит на парах... Ил-62... Как Катюша, нашлась?" - "С ней полный порядок, сейчас на "Красной Стреле" едет в Москву, так что - кто кого обгонит..."

Когда они добрались до города и уже ехали по Невскому проспекту, Светлов попросил водителя завернуть на Итальянскую улицу. Миновав Садовую, машина остановилась у пятиэтажного, с атлантами, старинного дома.

Взглянув выразительно на Фоменко, президент открыл дверцу и вышел из машины. Прошел вдоль дома и завернул в арку, у основания которой бугрились стальные оградительные колпаки. Он направлялся в квартиру 27, где проживала старший лейтенант Лена Федорова, коллега по службе в ГДР. Поднявшись по чистой, хорошо сохранившейся мраморной лестнице, он подошел к обитой коричневым дерматином двери и в раздумье замер, не решаясь нажать на кнопку звонка. "А что я ей скажу? Здравствуй ипрощай? А если она не одна, и мой приход будет некстати? Да и времечка прошло... Мало ли что бывает в жизни мужчины и женщины... Может, не стоит ворошить то, что было?"

И он, так и не нажав на кнопку, отошел от двери и бегом, словно за ним гнались, начал спускаться вниз. Его встретил вопросительный взгляд Фоменко. Светлов почти незаметным движением покачал головой. Пашка, конечно же, был в курсе - куда и к кому заходил полковник Светлов...

Покинуть Питер, не побывав на могиле родителей, президент не мог. Они покоились на Серафимовском кладбище, в Серебряковом переулке. Возникшую неувязку (водитель плохо знал город), Светлов легко решил, взяв на себя роль штурмана, поэтому доехали без проблем до кладбища. Он один направился в сторону белоснежной церкви, построенной еще до революции. Прошел по освещенной аллее, и пока шел, сердце его переполнялось тоской и мучительным чувством беспомощности. Он вспомнил 1999 год, когда один за другим ушли его родители Владимир Спиридонович и Мария Ивановна. Люди, давшие ему жизнь и принесшие своим уходом несказанное горе. У обоих был рак - мучительное борение и быстрый уход. Отпевание происходило в этой же церкви.

У памятника революционерам он свернул на выложенную разноцветной плиткой дорожку и, пройдя метров тридцать, оказался у скромной, черного мрамора, плиты. В лунном свете все казалось призрачным, нереальным.

Могила была хорошо ухожена, в двух кувшинчиках стояли красные гвоздики, любимые цветы матери. И несколько уже потухших свечей. Он наклонился и поправил в кувшинчике головки гвоздик. Поймал себя на мысли - именно так ритуально он поправлял ленты на венках во время церемониальных посещений могилы неизвестного солдата в Александровском саду... Заученные движения, но неповторимые чувства. "Быть может, это мое последнее посещение, - подумал он и почувствовал на губах горечь предательских капель, скатившихся из глаз. Смахнув слезы, подошел к памятнику и погладил его. Камень был теплый, ничего не говорящий о небытии. "Спите спокойно, мои дорогие, вы всегда со мной, до любого исхода... Прощайте, мои любимые..."

Когда вернулся на главную аллею, увидел силуэт человека, притаившегося в кустах сирени. Это был Фоменко. Понимая душевное состояние своего шефа, тот, не задавая вопросов, подошел к нему и проводил к машине.

В половине одиннадцатого прибыли в Пулково, где их встретил начальник аэропорта и препроводил к трапу самолета. Тот и в самом деле был "на парах"...


Глава тридцать седьмая


Нет, что ни говорите, а Патриаршие пруды таят в себе что-то бесовское. Когда Нуарб приблизился к скамейке, на которой сидел человек в смокинге кофейного цвета, он едва не потерял сознания. От неожиданности. Сначала он подумал, что это сон, затем - что стал жертвой иллюзиона, но когда подошел еще ближе и отчетливо разглядел лицо, понял, что это не сон и не видение. Перед ним был партикулированный полковник ФСБ Мазуров. Спокойно сидел и так же спокойно курил свою отвратительную "приму".

Первым помыслом Нуарба было побыстрее ретироваться, и он резко изменил курс, повернув в сторону клумб, но его окликнули:

- Гоша, прошу не шалить, и как говорил Бендер, давайте обойдемся без эксцессов и мордобоя... И вообще, соблюдай субординацию. Подойди, присядь, и я открою тебе карты.

Нуарб повиновался, все еще ощущая в глазах фантасмагорическую рябь. Подошел к скамье и плюхнулся на ее краешек. Однако полковник был непреклонен:

- Двигайся ближе, - сказал он. И, не выпуская из-под локтя кейс, сам придвинулся к Нуарбу. Глядя на плавающих лебедей, спросил:

- Не ожидал такого сюрприза? Думал, обхитрил лоха Мазурова и пришел, чтобы получить это? - полковник положил кейс себе на колени и похлопал по нему ладонью. - Но ты не учел одной банальной вещи, что лучшего сыска, чем КГБ, то бишь ФСБ, в мире не существует. Прошлый раз, рассказывая тебе байку о том, как мы проворонили господина Немо в метро, я упустил одну немаловажную деталь. Я не сказал тебе, что ошибки в нашей работе исключены. А если и случаются, мы их всегда, чего бы это ни стоило, исправляем. И я тебе, естественно, не сказал, что в моих планах было намерение применить к тебе гипноз и сыворотку правды, коей мы владеем еще со времен Феликса Эдмундовича.- Мазуров огляделся. - Правда, потом случились заморочки с журналистом Штольневым, эта возня с концом света, и у меня не доходили до тебя руки. Но когда к нам в подвал попал Горланцев, эта псевдоинтеллигентская плесень, я решил определить тебя в одну камеру с ним. Когда вы уснули, конечно, не без помощи нашего снотворного препарата "гидо", вами занялся наш гипнотизер, а после него на тебя воздействовали сывороткой правды.

Нуарб вспомнил ту жуткую ночь в камере ФСБ, где сидел Горланцев и вспомнил те страшные мгновения, когда кто-то пытался вырвать у него кадык и требовал признания.

- Хамелеон вы, полковник... А прикидывались другом... Я никогда не забуду той ночи... Значит, вы узнали где и когда должна состояться эта встреча? Впрочем, глупый вопрос - раз вы здесь, значит, я тогда раскололся...

- Этим занимался майор Боголюбов.

- Это не был Боголюбов...

- А кто же по-твоему?

- Горланцев. Его шакальи глаза и субтильные пальчики я буду помнить всю оставшуюся жизнь. А то вы этого не знали...

Мазуров ответил не сразу. Прикурив другую сигарету от еще не погашенной, он горячо заговорил:

- Ради поиска истины станешь хамелеоном. Превратишься в последнего мерзавца, безбожника. Смотри, Нуарб, весь мир притих, затаил дыхание в преддверии конца света, а я, полковник ФСБ, волтужусь с тобой и теми, кто хотел овладеть "Черным квадратом". Если помнишь, я тебе говорил, что нужно разоблачить банду, которая занимается кражей произведений искусства... Знаешь, я бы обошелся без тебя, абсолютного дилетанта, но речь идет о чем-то большем, чем просто живопись. Речь идет о проклятье, которое связано с этой картиной.

Нуарб почувствовал, как у него в голове зазвенели шарики.

- Я такие басни уже слышал, но, представьте себе, в них не верю. Вы меня опять гипнотизируете? Надеетесь, что расколюсь?

- Оставь в покое свои подозрения. Лучше смотри сюда, - полковник вытащил из кармана мобильный телефон и повернул его экранчик в сторону Нуарба. - Смотри внимательно и скажи, кто здесь изображен?

И на мониторчике мобильника появилось настоящее кино: вот незнакомые люди хватают под руки и тащат к пруду какого-то человека в смокинге и светлых кроссовках, очень похожего на господина Немо, в руках которого болтается кейс. Вот человека бросают на гальку и начинают раздевать, затем голого, словно бревно, бросают в подъехавший черный "джип". А вот сцена переодевания: то, что только что было на том несчастном, которого увез "джип", теперь с помощью широкоплечих малых, напяливается на другого, лицом похожего...

- Узнаешь? - стряхивая пепел, спросил Мазуров.

- Не может этого быть! Это же ваш Боголюбов!

- Он, мерзавец! Перевертыш! Я давно его подозревал и поставил - кстати, не без твоего участия - ловушку, - полковник бросил недокуренную сигарету на землю и придавил ее каблуком. - Узнав от тебя, с помощью гипноза, где тебе господин Немо назначил встречу, он все и организовал, польстился, сволота, на обещанные тебе двести тысяч. К тому же этот прохвост продался Горланцеву. Спелись мерзавцы... И ты прав, в ту ночь Горланцев обрабатывал тебя вместе с Боголюбовым! Но это так, между прочим... С ними покончено, осталось только твою линию довести до конца. - Помолчав, Мазуров продолжил: - Тебе крупно повезло. Не дай ты сегодня от них деру, сейчас бы кормил рыбок в Патриаршем пруду...

Нуарб, пораженный увиденным и услышанным, смотрел на небо и думал о превратностях судьбы. Ему нисколько не было страшно, и он молил Солнце, чтобы оно никогда больше не всходило.

- Ну, что, Гоша, скажешь? - спросил полковник. - Впрочем, ты парень ушлый и все схватываешь на лету. Но не знаешь еще одной подробности. Помнишь Позументова?

- Еще бы!

- Нет, не Казимира, а его отца Карла? Вернее, даже не его самого, а его блокнот, дневник, который ты нашел в "нехорошей квартире"? Да помнишь, конечно! Ты даже его читал, но он тебя не заинтересовал. Так?

- Допустим, - Нуарб уже думал о том, как выйти из окружения. - Там одни непонятные сокращения, вдобавок какой-то дурацкий шифр...

- Да, парень, ты попал в самую точку! В этом-то все дело. Целый отдел наших дешифровщиков, которые, между прочим, участвовали в раскрытии шумерских и египетских письмен и для которых вообще не существует секретных кодов, над этой записью бились полгода и, увы... Стыдно признаться - не смогли прочесть. Ты можешь спросить "А зачем это нужно?" и будешь прав. Если внимательно проанализировать этот дневник, станет ясно, что Позументов-старший был необыкновенным человеком... Иногда даже начинаешь думать: да и человеком ли вообще? Он сумел предсказать события, которые произошли спустя десятилетия... И коллективизацию, и голодомор, и дело Бухарина, и подвиги Ежова с Берией он тоже предсказал. Войну и дело врачей, само собой, и даже приход к власти ВВП. Надеюсь, понимаешь, кого я имею в виду? Словом, всю нашу будущую историю он предвидел и, по моему мнению, в этом он превзошел Нострадамуса. Скажу больше, тот просто может отдыхать... И вот, когда мы столкнулись с непонятной записью, стало ясно, с каким человеком-пророком мы имеем дело. Но у нас не нашлось ключа к его расшифровке. А расшифровать нужно именно сейчас, когда появилась реальная угроза конца света. И связано это, как я уже говорил, с "Черным квадратом". А поскольку у нас нет никаких возможностей это выяснить с помощью закодированной записи Карла Позументова, остается только один путь - найти и, по возможности, расконторить того, кто заказал тебе этот чертов шедевр. Шанс невелик, но, возможно, единственный. Так что сейчас мы с тобой отправимся вот по этому адресу... - Маузров достал из кармана смокинга клочок бумаги и начал читать: "Москва, Кунцево, улица Красных зорь... Дом номер... Дом инвалидов и пенсионеров Союза художников".

Однако и тут судьба сыграла злую шутку, но теперь уже с нерушимым полковником Мазуровым, явно недооценившим своего агента и чуть-чуть отпустившим вожжи свой чекистской бдительности. Не успел он прочитать название улицы, как его шею обхватила жилистая, упругая, словно рессора, рука Нуарба и блестяще провела удушающий прием. Глаза полковника по-рачьи вывалились, язык повис, словно плохо повязанный галстук, а сознание поплыло в сиреневом тумане. "Извини, полковник, но, кажется, пришла пора разбегаться", - и Нуарб, аккуратно уложил безвольное тело на лавку, подхватил съехавший с колен Мазурова кейс, и, вырвав из пальцев полковника бумажку с адресом, ударился в бега. Чтобы не привлекать к себе внимания, он перешел на неспешную рысцу и, обогнув пруд, где как ни в чем не бывало плавали лебеди и утки, остановился и подошел к ближайшей скамейке.

Ему в голову пришла здравая мысль - заглянуть в кейс и убедиться, что цель, наконец, достигнута, что можно ослабить узду и вернуться в стойло своей жизни. Но когда он открыл крышку и не увидел там вожделенной ряби денежных купюр, все нутро его похолодело и опустилось. В кейсе лежало несколько газет, пачка сигарет и недопитый "шкалик"... "Черт бы вас побрал!" - выругался Нуарб и, размахнувшись, изо всех бросил кейс в сторону затихшего пруда. Чемоданчик, уподобившись фанере или сухому листу, пролетев по мудрёной траектории метров десять, приводнился, не оставляя после себя никакого смысла. Следом за кейсом приводнился и мешающий ходьбе пистолет...

Нуарбу было тошно от неопределенности, но такое состояние ему было не в новинку и потому, мысленно отряхнувшись от раздражения, он заглянул в бумажку и, понесся искать метро. Но когда он вышел на центральные улицы и увидел молящийся люд, сам, не понимая, что делает, упал на колени и начал неистово креститься. Правда, делал это не умеючи - не справа налево, а наоборот. Какая-то старушка, заметив такое непочтительное знамение, подошла к нему и положила руку на его голову:

- Сынок, ты так не отмолишь, только больше нагрешишь... Тогда лучше вообще не молись... Вот, сожми вместе три пальца - большой указательный и средний, а мизинец с безымянным пальчиком прижми к ладони и начинай со своего глупого лба, затем коснись живота, а вот уже оттуда - сначала на правое, а потом на левое плечо... А знаешь, почему так надо креститься?..

Хотел было послать старушку туда, куда постоянно посылал (правда, мысленно) лагерного старлея, да устыдился, уж больно симпатичная была бабуля. Совсем седая, с частой сеткой морщин на простом и добром лице.

Кругом горели тысячи свечей, самых разных, и Нуарб подумал, какие же огромные деньги заработают те, кто торгует воском, стеарином, свечным маслом, фитилями и вообще...

Он торопился, но бежать не было никакой возможности, людская стена оказалась труднопреодолимой преградой. Протискиваясь сквозь теплые, накаленные религиозным экстазом тела, он вспомнил о браслете на ноге и подумал, что, возможно, свора Мазурова уже идет по его следу. И когда над улицами раздались звуки подлетающего вертолета, он напуганным сурком замер на месте, ища глазами укрытия. Хотел в горячке залезть в мусорный контейнер, но тут вдруг увидел невдалеке подъездную арку и со скоростью преследуемого сворой собак зайца рванул в нее.

Побежал по лабиринту ходов и переходов, пока не выскочил на площадку, находящуюся в центре обступивших ее многоэтажек. И снова - самое невероятное чудо: он увидел цветной купол воздушного шара. В метре от земли покачивалась гондола, в которой мерцал синий факелок газовой горелки. Кто-то из люльки призывно махал ему рукой. Нуарб, не раздумывая, устремился на зов незнакомца, который и помог ему взобраться в корзину. Это был пожилой, просто одетый человек, крикнувший перевалившемуся через борт гондолы Нуарбу: "А я уж думал у меня не будет пассажиров, но вот хоть один нашелся! Куда вам, молодой человек?"

- А я, случайно, не во сне? - вопросом на вопрос ответил Нуарб.

- Отнюдь нет, вы в летательном аппарате под названием воздушный шар или монгольфьер. Сегодня, когда весь люд на улицах, надежнее такси нет... Так куда вам надо?

Нуарб не ответил. Измотанный бегом и нервотрепкой последних часов он устало опустился на пол гондолы прислонился спиной к мешкам с балластом. Рядом с висевшим радиоприемничком "Селга". Ему хотелось курить, но еще больше хотелось напиться. Но поскольку шар уже поднимался, Нуарб, почувствовавший, как заложило уши, наконец, ответил:

- Улица Красных Зорь... если, конечно, вы о таковой имеете представление...

- Кунцево? Ну да, между улицей Франко и Рублевским шоссе... Полчаса лету... Ах, какая все же она красивая - наша матушка-земля... Ты только, парень, взгляни, что под нами!

Что ни день, то новый сюрприз: надо же, оказывается, искомая улица находится в том же Кунцево, где ждет его Мария. И вдруг до его слуха донесся голос президента России, обращавшегося к населению: "И сказал Господь в сердце своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого - зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как я сделал. Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся...

Так что, дорогие мои соотечественник, от нас самих многое зависит, не будем этого забывать. И я не прощаюсь с вами, я говорю вам до свидания... До Нового года, до Рождества... Мы еще поднимем бокалы и обнимем друг друга..."

- Вот это да! Это по нашему... - только и нашелся что сказать хозяин шара.

С трудом встав на ноги, Нуарб наклонил голову и увидел под собой непередаваемо прекрасную картину: улицы Москвы светились рождественскими звездочками, которые своим мерцанием перетекали из улицы в улицу, из двора во двор, и со всех углов и проулков - на площади города, застывшего в едином призыве к Богу. Он перевел взгляд на небо. Там тоже мерцали тысячи светлячков, и лишь на западе пламенели разноцветные сполохи. Неописуемая красота единения Земли и космоса.

- Да, это похоже на сказку, - сказал Нуарб, - но конец у нее может быть хреновый.

- Ты - что, парень, боишься конца света? Не трусь, конец света уже был, когда разваливали оплот... Лично для меня сейчас наступил ренессанс, и пока есть вот этот аппарат, -он ласково провел ладонью по кромке корзины, - я буду кум королю и брат министру. Ты слышал, что сказал президент? Мы еще поднимем бокалы...

Но Нуарб не ответил, он вытащил из кармана портмоне и пересчитал наличку. Его смущал вопрос - сколько ему придется платить за доставку по адресу?

Как бы его мысли складывались дальше, никто не знает, ибо слух заворожено стал реагировать на приближающиеся звуки, весьма специфического тембра. Он огляделся: справа отчетливо стали прорисовываться огни мощных прожекторов приближающегося вертолета. Конечно, скорость была в его пользу, и через минуту-полторы Нуарб в этом окончательно убедился. Винтокрылая машина, накренившись, сделала вираж и облетела вокруг шара, едва не повредив его оболочку...

- Что эти мерзавцы вытворяют? - вскипел пилот и помахал кулаком в сторону вертолета. А в ответ, словно божий глас, раздался усиленный мегафоном приказ: "Эй, на воздушном шаре! Полет немедленно прекратить и произвести приземление!".

- Ага, ждите!.. - хозяин шара, приходя в ярость, показал вертолету характерно согнутую в локте руку и смачно сплюнул. - Это покушение на частный извоз! И я... - Но договорить ему не дали: воздух распорола тугая пулеметная дробь, и было хорошо видно, как яркий трассер прошел в трех метрах от оболочки.

И снова мегафонный окрик:

- Немедленно приземляйтесь! В противном случае открываем огонь на поражение!

"Это по мою душу", - с печалью в сердце подумал Нуарб. И сказал об этом воздушному извозчику. Но тот, словно глухой, не реагировал на предупреждение и продолжал посылать матюги в сторону зримого результата творений господина Сикорского. Но когда второй трассер прочертил московское небо уже в метре от гондолы, пилот, наконец, понял, что это серьезно, и начал приспускать факелок. Даже, взявшись за кольцо, немного стравил воздух. Но Нуарбу крикнул:

- Ты, парень, не теряй самообладание, и ничего не бойся, я своих пассажиров не выдаю и не предаю!

И в этот самый, казалось бы критический для Нуарба момент, город, лежащий под ними потух. То есть в нем погасли все электрические светильники, осталась только мерцание свечечных огоньков, что тоже было красиво, хотя и наводило на мысль о кладбищенских церемониях. Вдруг весь западный край неба осветился багрово-оранжевым отсветом небывалой интенсивности.

- Черт возьми! - воскликнул воздушный извозчик, - у меня остановились электронные часы... И "Селга" заткнулась... И посмотри, брат, что делается с этой настырной вертушкой...

Нуарб взглянул туда, откуда доносились звуки движка геликоптера и увидел, как тот беспорядочно падает вниз. И хотя не силен был Нуарб в технических тонкостях, но соотнес факт остановки электронных часов с кувырканием вертолета и гигантским заревом, исходящим от запавшего за горизонт Солнца.

- У них, видимо, накрылась система управления, - сказал он тоже глядящему на падающий вертолет хозяину монгольфьера.

- Вишь, парень, боженька шельму метит, так что расслабься, сейчас будем приземляться.

Корзина коснулась земли плавно, без малейшего толчка. Когда Нуарб, вытащив свой портмоне, пожелал расплатиться с пилотом, тот отвел его руку и с усмешкой бросил:

- Не чуди, в такую ночь и при таких событиях глупо думать о деньгах. Давай, вылазь, а мне еще нужно поработать.

- Тогда скажи хотя бы, как тебя зовут?

- А вот это для вечности не имеет никакого значения. Мы ведь с тобой люди, а не динозавры. Что бы с нами ни случилось, наши души обретут иное измерение, и я не думаю, что по качеству оно будет уступать этому... Так что бывай, и ничего не бойся!

Нуарб перелез через борт гондолы, ступил на землю и огляделся. Справа и слева чернели овраги, и он понял, что приземлился в Городище, куда в ожидании возвращения с работы Марии иногда ходил размяться. Простая мысль пришла ему в голову: если электроника вышла из строя, значит и его браслет никому не посылает никаких сигналов. И было бы глупо этим не воспользоваться.

Он вспомнил слова хозяина воздушного шара, который объяснил, что Красные Зори находятся между улицей Франко и Рублевским шоссе, и, ощущая небывалый прилив энергии, побежал вдоль косы, между темными оврагами, в сторону стелющегося ковра огоньков. Когда он приблизился, понял, сколько молчаливой надежды источает усеянная огоньками свечей площадь. И вспомнил слова Мазурова: мир, действительно, замер в ожидании конца света... Гробовая тишина стояла повсюду. Нуарб взял вправо от площади и направился в сторону густо темнеющей стены лип, обрамлявших городской парк. Вдруг он услышал стук копыт, обернулся и увидел приближающуюся белоснежную лошадь. Она шла стелющимся аллюром, ее голова была высоко и гордо вскинута, роскошная грива, приглаженная ветерком, фосфоресцировала прекрасной волной какого-то экзотического моря. Лошадь промчалась мимо, обдав крутым запахом жизни и надежды, потом скрылась за кустами, и только звонкое цоканье копыт еще долго доносилось до слуха... "Какие чудеса! - подумал он. - Может, и в самом деле я во сне и вот-вот проснусь?..."

Он пересек Рублевку и, преодолев крутую насыпь, оказался в начале какой-то темной улицы. Понял, что без фонаря ему не найти нужного дома. Но сопровождающие его весь день сюрпризы и на этот раз оказали услугу. Когда он подошел к высокому забору, за которым белел огромный дом, на фонарных столбах вдруг зажглись огни. Появился свет и в окнах дома. На большой синей табличке он прочитал: "Рублевское шоссе. Частное строение. ╧ 19".

Нуарб оглянулся и увидел уличный прогон, уходящий перпендикулярно Рублевке. Он снова побежал, подгоняемый страхом быть обнаруженным теми, кто контролирует его по браслету. И когда добрался до следующей улицы и взглянул на уличный указатель, все сомнения рассеялись: ноги его принесли к Красным Зорям. Правда, ничего красного он там не обнаружил: вдоль улицы шли ветхие домишки, сложенные еще в начале прошлого века. То были запущенные временем и людьми бараки для рабочих сахарного завода. Однажды Нуарб, возвращаясь с вокзала, проходил по этой улице.

Он вытащил из кармана бумажку, которую отнял у полковника, и заглянул в нее. Да, все верно, улица Красные Зори, дом ╧ 30, и направился по четной стороне улицы в сторону темнеющих куполов церкви.

Справа шла сухая канава, над ней тянулись покосившиеся, сто лет некрашеные, заборы - удручающая примета глубокой российской провинции. И вдруг - синий штакетник, за которым вытянулся двухэтажный особняк с резными наличниками. Сумерки не позволяли рассмотреть то, что было написано на домовой табличке. Он вошел в калитку, и когда приблизился к углу дома, понял, что попал по адресу. У крыльца прочел проржавевшую жестяную вывеску: "Дом инвалидов и пенсионеров Союза художников".

Двери были не заперты, коридоры пусты. Создавалось впечатление, что здание необитаемо. Как будто все ушли на фронт, то бишь на молебен... Он заглянул в одну дверь, но за ней никого не обнаружил. Так же пусто было и в других помещениях. Увидел табличку, на которой значилось: "Старшая сестра-хозяйка", но и здесь было пусто.

И вдруг в тишине раздался нечеткий стук. Он исходил из-за второй от туалета двери. Нуарб открыл её и почувствовал запах корвалола и еще каких-то лекарств. В дальнем углу комнаты, в отсветах тускло горевшего на тумбочке ночника лежал на койке человек. Его худая, бледная рука все еще продолжала бить по стене зажатой в руке бутылкой.

Когда Нуарб подошел ближе и всмотрелся в заострившиеся черты лица старика, его охватил сакральный ужас. Перед ним, вне всякого сомнения, было знакомое лицо, но в силу своей растерянности и шокового состояния он не сразу осознал, кто перед ним. А человек, повернув голову, тихо сказал:

- Человек - побочный продукт любви... Это ты, Нуарб?

Нуарб в ответ лишь прошептал:

- Маэстро? Вы ведь того... тогда окочурились, я сам видел... Как вы здесь оказались? - и ощутив вдруг безмерную усталость, плюхнулся на стоящий у кровати грубо сколоченный табурет. Он всмотрелся в лицо, затененное абажуром настольной лампы. "Да, без сомнения - это он, Маэстро..."

Вместо ответа вопрос:

- Ты принес ЕГО?

- Да...

- Где он?

- На мне, - и Нуарб, поднявшись со стула, стал снимать пиджак.

- Не спеши, - вялая отмашка рукой. - Многое с тех пор изменилось, небеса прогневались, но мне никто не верил... Я хочу пить и не могу никого дозваться... Наверное, все ушли молиться...

- Я сейчас принесу... - и Нуарб, взяв с тумбочки кружку, вышел из комнаты. Набрал под краном воды. И когда Маэстро, преодолевая слабость, приподнялся, чтобы попить, Нуарб ощутил невероятную его худобу. Это был скелет, обтянутый пергаментом. Когда голова Маэстро снова откинулась к высоко поднятой подушке, он с одышкой произнес:

- Подними у моих ног матрац и возьми то, что тебе было обещано...

- Но, Маэстро... - Нуарб вскочил с табуретки, - Казимир Карлович, с тех пор действительно многое изменилось... Боюсь, что с вашим человеком случилась беда, вмешались спецслужбы...

- А потому поспеши... Я все знаю, бери кейс и уходи... Ко мне сейчас приедут гости, и я не хочу, чтобы... У меня очень мало времени...

И снова тишину потревожили незнакомые ранее шумы. Речь Маэстро замерла на полуслове.

- Похоже, что это ко мне... - сказал Позументов.

- Нет, это скорее за мной, - Нуарб поставил на стул ногу и приподнял штанину. - Видите, я, как редкая птица, окольцован, и мне от них не уйти. Да и зачем уходить, если все так складывается?

Маэстро снова откинулся к подушке, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Все было так, как в тот буранный день.

- Забирай кейс и уходи, - едва слышно произнесли его губы.

- А "Квадрат"?

В наступившей тишине нарастали тревожащие слух шумы...

- Многое в мире изменилось... Поэтому ты вернешь картину на место... В музей, в тринадцатый зал, на ее пока пустующее место... И сделай это сегодня, не позднее восхода Солнца, а иначе все бесполезно... В мирозданье должно наступить равновесие... Это обязательное условие: все должно вернуться на круги своя...

- Казимир Карлович, я не хочу верить, вы бредите... Я же ради этого перенес такие испытания... И теперь - вернуть? Да меня после выхода отсюда, как куропатку подстрелят... Вы же слышите, летят, а это, наверняка, за мной...

- Успокойся, не за тобой... Это прибывают мои гости... Поставь ногу сюда, - Маэстро похлопал рукой о край кровати. И когда Нуарб подчинился, Позументов исхудалыми пальцами сделал вокруг браслета несколько пассов, сопровождаемых шевелением губ. И снова отвалившись к подушкам, просипел: - Беги, теперь ты для них недосягаем... Уходи... Бери кейс и сматывайся...

- А зачем мне деньги, если я не отдал вам ТО, за чем сюда тащился? Да и Солнце... Говорят, близится конец света... Черт знает, что творится... - он взял старика за руку и почувствовал ее плоть, еще живую, но уже медленно остывающую... - Я все это время думал, что вы в тот ураган погибли...

- Это другая история, а у нас с тобой нет времени, чтобы о ней рассказывать... Но одно все же скажу... Я читал интервью, в котором ты рассказал журналисту Штольневу о дневнике моего отца... Я ведь не знал, кто истинный автор "Черного квадрата", а теперь вот знаю и потому приказываю тебе вернуть его на место... Прощай, Нуарб, возможно когда-нибудь где-нибудь встретимся...

- Прощайте, Казимир Карлович, однако, мне кажется, все истории заканчиваются плохо...

Нуарб направился к двери, голос старика его предостерег:

- Выбирайся через окно... В саду дуй в сторону беседки, а там и до шоссе рукой подать... Спасибо тебе, друг мой, мы не зря с тобой коптили этот свет... Но запомни, о своем бескорыстии ты скоро пожалеешь... И зря... Не все истории кончаются плохо.

Нуарб, открыв окно, соскочил в окропленные росой лопухи. Вокруг благоухали яблони и вишни, они были в роскошных одеждах цветения.

Потом перебрался через невысокий заборчик, оказался на глинистой, узкой тропинке и во весь дух побежал... Перед спуском на шоссе оглянулся и увидел, как нечто серебристо-округлое, с зелеными просвирками, медленно снижается возле самого дома престарелых художников... "Странно, - подумал Нуарб, - что-то в мире происходит не так как всегда... Но почему я должен вернуть это дерьмо на место до восхода?"

Свернул к дорожному столбу, на котором горел люминесцентный фонарь и посмотрел на часы. "Не так много осталось, надо спешить, а не то... Но я обязательно должен исполнить последнюю волю Маэстро. Как тогда в лагере. И я это сделаю".

Машин на шоссе не было, и добираться до центра пришлось сначала пешком, потом на велосипеде, который валялся на пустыре. Народу на улицах поубавилось, но молебен продолжался. На Крымском валу Нуарб оказался в тот самый пиковый момент, когда людей охватила паника, причиной которой отчасти явилась инициатива американского президента провести всечеловеческую минуту прощания.

Ни ворота, ни главный вход в Галерею никем не охранялись, видимо, сотрудники, подчиняясь общему предсмертному отчаянью, больше не считали своим долгом продолжать работу, и разошлись - кто по домам, кто к близким, кто на молебен. Сигнализация, вконец измотанная бесконечными магнитными бурями, тоже молчала.

Пройдя вахту, он поднялся по ступенькам, ведущим в коридор, миновал несколько тускло освещенных залов, со стен которых в суровом молчании взирали на нынешних людей великие портреты - забытые вдруг вещи, ставшие лишними, потерявшими всякую ценность. Так тонны золота теряли свой смысл, когда корабль, получив смертельную пробоину, шел ко дну.

Бессмыслен мир с бессмысленными достижениями, потерями, прибылями, гордыней, своеволием, себялюбием, жадностью, любовью, ощущением прекрасного и знойной завистью... Но не об этом думал Нуарб, минуя молчаливые, пахнущие мастикой пределы дворца Искусства. Он думал о Марии и ее настойках, которых ему так не хватало. Он на ходу закурил и дымок от сигареты, курчавясь за плечами, впервые за долгие годы осквернил святилище прекрасного. Но это уже не имело никакого значения.

Зал ? 13 невелик. На стенах развешены картины кубо-футуристов и супрематистов, о которых Нуарб имел самые поверхностные представления. Но одна картина бросилась ему в глаза: ярко-красное округлое пятно на совершенно зеленом фоне, а рядом с ней - безусловная абстракция, которую Нуарб не понимал, а потому не выносил на дух... И как раз между этими двумя шедеврами человеческой беспомощности висела табличка, на которой крупным шрифтом было написано: "Черный квадрат" Казимира Малевича в настоящее время находится в выездной экспозиции".

Нуарб скинул с себя куртку, пиджак, начал расстегивать рубашку, когда до него донесся голос, как будто исходящий из его груди. Он сразу узнал его, это был полковник Мазуров. Голос, словно из-под могильной плиты вопрошал: "Гоша, ты можешь ни о чем не говорить, скажи только одно - каким образом ты отключил браслет?" Нуарб несколько мгновений размышлял, вступать в разговор с чекистом или проигнорировать его, но, чувствуя себя перед ним неловко, сказал: "Это сделал тот, кто покаялся... Но мне некогда с вами болтать, и потому, извиняюсь и отключаю эту вашу гнусную систему..." Но полковник его остановил: "Запомни, что великий квадрат не имеет углов, большой сосуд долго изготовляется, сильный звук нельзя услышать, великий образ не имеет формы... Ты меня понял, сынок?" - "А зачем мне это надо знать? - спросил Нуарб, снимая рубашку. - Мир накрывается, а вы мне говорите какую-то чушь!" - "Ты темен и поступаешь, словно марионетка... Твое сердце - как пустырь, сначала ты его благоустрой..." - "Тогда и вы мне, полковник, скажите - какая нужда заставила вас втягивать меня в эту авантюру?" И пока Нуарб ждал ответа, он успел размотать на себе скотч, которым был прикреплен к его торсу магнитофончик с микрофоном и со всеми проводами... - "Ты меня слушаешь, Нуарб?" - голос Мазурова звучал уверенно и энергично. - "Да, полковник, я слышу вас, но будьте лаконичны, время поджимает..." - "Я использовал тебя, как передаточное звено... Правда, оно невелико, но без него вся цепь событий могла бы развиваться совершенно по-другому. Все остальное является государственной тайной, которую я тебе раскрыть не могу. Но я знаю, ты сейчас снимешь мою электронную сбрую и побежишь к своей Марии пить вишневую настойку..." - "А хоть бы и так, что тут плохого?" - "Абсолютно ничего плохого в этом нет. Наоборот, в этом как раз и есть смысл совершенного тобой... Ты даже не подозреваешь, насколько мир обязан таким как ты, мелким звеньям..." - Наступила пауза и Нуарб уже хотел, было, начать снимать с себя "сбрую", когда голос полковника снова нарушил тишину галереи: - "Попрошу тебя о небольшом одолжении: диктофон... словом, все, что с себя сдерешь, не бросай, а во что-нибудь заверни и выбрось в мусорный контейнер... Не надо людей пугать, они и так напуганы..." - "Можете не сомневаться. Я всегда за собой убираю. Прощайте полковник, но что бы то ни было, вы преподали мне неплохой урок... Хотя я не уверен, что он мне когда-нибудь еще пригодится..."

Нуарб размотал провода и завернул их в майку. Осталось сделать главное. То, за чем он и явился в галерею: осторожно, снял полотно с себя, освободив от скотча и тщательно разглаживая на полу. Оно не выпрямлялось, норовя снова свиться в трубочку. Нуарб перевернул холст другой стороной и скрутил его, чтобы выровнять. После этой процедуры холст принял почти правильную форму, и Нуарб, приложив некоторые усилия, насадил его верхний край на крючок, на котором висела табличка "Черный квадрат".

Он отошел от стены, чтобы посмотреть на возвращенное полотно с удобной дистанции, не догадываясь, какой его ждет сюрприз. Обернувшись, Нуарб увидел нечто такое... Он даже протер глаза - настолько увиденное не соответствовало тому, что он ждал. Вместо "Черного квадрата" перед ним открылась премилая пасторальная сценка: над излучиной реки всходило Солнце, и большие, густокронные вязы распростерли по зеленой травке свои теплые тени, в которых нежились премилые овечки, а вдали, за излучиной, паслось стадо тучных коров... Слева виднелась церквушка, в трех куполах которой отражались золотистые лучи восхода... И столько в этом незамысловатом пейзаже было умиления и сладостного спокойствия, что Нуарб впервые за последние двадцать лет заплакал. Но он этого не осознавал, слезы помимо его воли катились и катились по щекам...

Взглянул на часы: было 5 часов 3 минуты.

Ему стало легко, как будто с плеч упал свинцовый гроб. Он начал одеваться и, забрав с собой сверток с "электронной сбруей", быстрым шагом направился на выход.

Нуарб двигался мимо экспозиции так называемого актуального искусства, и ему в голову не могло придти, насколько чудовищно разнится это "актуальное", с тем, что осталось на месте "Черного квадрата"... Но самое удивительное было в том, что он воспринял это превращение как само собой разумеющееся. Как данность, о чем не стоит задумываться. Воистину, беда всего мира происходит из мелочи, как любое великое дело - из малых дел.

Но если бы ему в голову пришло еще раз взглянуть на оставленную им картину, то он вновь увидел бы то, ради чего проделал столь сложный и не во всем праведный путь. Вместо милой сердцу пасторали на полотне вновь явственно ожил всё тот же "Черный квадрат", который по чьему-то новому замыслу должен все в мире уравнять, уравновесить и, в конце концов, остановить опасно раскачивающийся маятник мирозданья.

Кто - как мудрый, и кто понимает значение вещей? (Екклесиаст).


Эпилог


Президент, Фоменко и группа спецназа, состоящая из сотрудников ФСО, прилетела в Москву на самолете Министерства обороны, когда молебен был в разгаре. Светлов с Фоменко и двумя офицерами Службы охраны полетели на вертолете на улицу, название которой продиктовала отцу Катя. Это были все те же Красные Зори...

А примерно, за пятнадцать минут до этого здесь же появилась молодая парочка, которая, не встретив ни одной живой души, прошла все комнаты. Молодые люди уже собиралась уйти, когда в дом вбежала нянечка - пожилая женщина, вернувшаяся с молебна. На вопрос, где находится Позументов Казимир Карлович, женщина по длинному коридору привела посетителей в комнату, где недавно побывал Нуарб. Но в ней никого не оказалось. Нянечка, чуть не плача, затараторила:

- Он очень болен и поэтому на молебен ему идти не разрешили... - Женщина подошла к кровати Позументова.. - Вот здесь он лежал, постель еще теплая... - Нянечка отошла к дверям и там стала ждать гостей.

Вдруг молодой человек, увидел на тумбочке конверт, на котором было написано: "Моему внуку Курбану, лично". Юноша включил ночник и, вынув из конверта записку, прочитал следующее: "Дорогой Курбан, я очень хотел с тобой повидаться, но, видно, не судьба. Я ухожу туда, откуда прибыл в этот захватывающе интересный мир. Маме передай привет и скажи, чтобы она меня не искала и не плакала. Там, куда я отправляюсь, мне будет хорошо и покойно. Жаль, что не могу познакомиться с твоей девушкой. Люби ее и лелей. Под матрацем возьми мой старый кейс и спокойно распоряжайся его содержимым. Оно предназначалось для других целей, однако многое изменилось. Деньги заработаны честно, вся нотариальная документация у моего адвоката. Его телефоны... адрес офиса... Живи и помни, что мир движется вперед благодаря тем, кто страдает. Это печально, но это так. Твой динозавр К. П."

- Могу я забрать вещи моего деда? - обратился юноша к стоящей у дверей нянечке.

- Конечно, это его персональная палата и всё здесь, кроме мебели, принадлежит ему...

Курбан приподнял тюфяк и вынул из-под него коричневый лакированный чемоданчик. Открыл и, демонстрируя его содержимое девушке, произнес:

- О, Боже, опять деньги, - в голосе юноши слышались отчетливые нотки искреннего сожаления. - Но здесь вполне хватит места, чтобы положить сюда его бритву, и эту фотографию, - Курбан взял с тумбочки стоящую на картонной подставке рамку. - Это мой прадед Карл Позументов со своей женой Зоей и маленьким сынишкой Казимиром Карловичем.

- Ой, какой симпатичный карапуз, - улыбаясь, сказал девушка. - Похож на меня, когда была маленькой.

Когда рамка с фотографией, бритвенный прибор, гильотинка для обрезания сигар и зажигалка оказались в кейсе, послышались монотонные звуки работающего дизеля. Гул исходил откуда-то, со стороны окна.

Молодые люди вышли на крыльцо, и на них сразу же свалился вихрь, взметнувший с земли пыль - на посадку шел вертолет, лопасти которого безостановочно стригли воздух. Курбан прикрыл голову девушки кейсом, словно защищая ее от вихря.

Машина осела на колеса, и из нее выскочили люди. Двое из них подбежали к крыльцу и бесцеремонно стащили с него Курбана. Вырвали из его рук кейс, а самого парня с заломленными руками, подножкой, уложили на землю. Тот, который овладел кейсом, отбросил его в сторону, и все, кто находился рядом, бросились на землю, ожидая взрыва. Но когда его не последовало, человек, находящийся рядом с Курбаном, придавил его коленом к земле, приставил к затылку пистолет.

- Папа! - закричала девушка. - Что они делают? Останови их, умоляю тебя!

Она сбежала со ступенек и подобно рассерженной кошке, начала терзать одежду чересчур усердного охранника.

- Папа, это Курбан, мой однокурсник, пожалуйста... - И обращаясь к стоящему у вертолета Фоменко: - Дядя Паша, ну помогите же!

Фоменко подбежал к спецназовцу и, ухватив того за шиворот, с силой оттолкнул от поверженного юноши.

- Карпенко, имей совесть! Идите в вертолет, без вас тут разберемся...

Светлов тоже был рядом. Пересиливая себя, попытался улыбнуться. Но сил хватило только на одну фразу: "Катя, с тобой все в порядке?"

Девушка, ринулась к Курбану и обняла его. Быстро и участливо что-то говорила подавленному парню, тот горячо отвечал ей. Затем вернулась к отцу и, уткнулась в его плечо, тихо заплакала. Светлов стал вытирать платком ей глаза, приговаривая:

- Ладно, все позади, но ты должна понять, что нет сильнее страха, чем родительский страх за своих детей... Прости, эти люди делали то, к чему привыкли... Работа у них такая...

Фоменко был тоже взволнован и чувствовал себя виноватым. Однако его больше всего беспокоило состояние шефа.

- Владимир Владимирович, как вы себя чувствуете? Вам нехорошо?

- Все нормально, Паша, уже лучше... Скажи парню, пусть подойдет... - И к дочери: - Все хорошо, Котенок, все хорошо, приведи себя в порядок и представь мне своего однокурсника.

Подошедший к президенту Курбан, потупив горящие черные глаза, сказал:

- Здравствуйте, Владимир Владимирович... Мне Катя о вас много рассказывала и я... Честное слово, я нисколько не обижаюсь, привык... То есть я хотел сказать, что...

- Курбан, не надо, - взмолилась Катя, - не унижайся... Пусть папа знает, что его любимый Питер превратился в расистский заповедник... За убийство таджикского ребенка, убийц осудили, как мелких хулиганов...

Светлов таким оборотом был основательно обескуражен, но возражать дочери не стал, тем более что козырей у него не было. Нургалиев с Дерюгиным ему неоднократно докладывали о националистических выходках молокососов, рядящихся по незрелости в тогу защитников русского народа. Но, что опасно - суд и народные заседатели почти повсеместно оказывались на стороне бандитов. И суд незрелый, и народ... Что делать, другого народа у него нет, хорош он или плох... Но и смолчать он не имел права, а потому сказал:

- Это корь, ветрянка юной России... Все пройдет, наладится, и у нас будет, как у людей... Успокойся, Котенок, давай лучше поедем сейчас домой, а то мама там с ума сходит...

Катя взглянула на Курбана, и это было знаком отцу - а как же с ним?

- Все летим в мою резиденцию, - и, обняв дочь за плечи, направился в сторону вертолета. Обернувшись, сказал: - Курбан, не отставайте!

- Спасибо, Владимир Владимирович, но я должен вернуться в Санкт-Петербург, - и молодой человек, подняв с земли кейс, направился в сторону шоссе.

Катя, выскользнув из-под руки отца, устремилась за Курбаном. Переговорила и, вернувшись, огорошила Светлова:

- Папа, мы не желаем лететь вместе с этими... - девушка глазами указала на вертолет, куда уже забрались спецназовцы.

- Паша! - позвал президент Фоменко, и когда тот подошел, распорядился: - Скажи ребятам, чтобы возвращались своим ходом... И пусть не обижаются, сами виноваты, никто их не просил сумасбродничать.

Потом направился к крыльцу и вошел в дом престарелых, однако очень скоро вернулся. На его лице лежала заметная печать недоумения: "Жаль, что не застал этого мифического дедушки, который, если верить нянечке, ушел на молебен... Выходит, какой-то чужой человек оказался для Катюши важнее родителей?" Однако зацикливаться на грустном не стал.

В вертолет забрались Светлов и Катя с Курбаном. Фоменко, вскочил последним, втащив за собой трапик. Но когда пилоты уже запустили двигатель, у Светлова в кармане заверещал мобильный телефон. На связи был переводчик Грейса, объявивший, что его президент желает переговорить с президентом Светловым. Из-за глубокой атлантической тишины прорезался голос Грейса:

- Владимир, ты уже попрощался с самими близкими для тебя людьми? - в голосе президента не было и намека на иронию. И это было плохим знаком.

- Наоборот, у меня произошла радостная встреча, и я совершенно счастлив, - Светлов взглянул на сидящих напротив него молодых людей. - А по какой причине, Джорж, в твоем голосе столько минора?

- Это мягко сказано, это не минор, а осознание конца! Жаль, что ты не видел Солнце, оно просто сходило с ума... Мы уже с Лорой и девочками попрощались... И с отцом, мамой... Договорились встретиться в той жизни, на лугах, где всегда лето и цветы...

Светлов не понимал, что происходит - уж не сон ли он видит? или мучается тяжелыми слуховыми галлюцинациями? Но его правило жизни - никогда не считать себя повешенным, пока на шее нет веревки, - и тут это сыграло свою роль. Он сказал:

- А знаешь, Джорж, о чем я больше всего жалею?

- Наверное, о своей семье?

- Это само собой, но... Мне очень жаль, что гнусная поправка Джексона-Вэника так и не отменена... И ты не сдержал своего слова...

- Ты, Владимир, конечно, шутишь... А может, ты уже того?.. Мне бы не хотелось в это верить...

- Нет, зря надеешься, я не того, просто с меня никто не снимал ответственности за свою страну! И вот,что я тебе на прощание еще хочу сказать...

Однако договорить ему не дало Солнце, в недрах которого произошел новый, грандиозный даже по космическим меркам, взрыв. Весь мир погрузился во тьму, все, что было связано с переносом электроэнергии, мгновенно вышло из строя. Все электростанции, весь земной и воздушный транспорт, все заводы и аэропорты перестали существовать и превратились в мертвые творения человеческой расы.

К Светлову подошел пилот и тихо сказал:

- Товарищ президент, к сожалению, вышла из строя система энергообеспечения. Мы не можем взлететь, так что...

- Так что мы пойдем пешком... Ребята, - обратился он к примолкшим молодым людям, - подъем! Нас ждет великий переход! - Президент, скинув на землю трапик, стал спускаться. На душе было тревожно, и он впервые за последние дни почувствовал ледяное прикосновение ужаса. Но никто об этом не догадывался.

Когда вышли на Рублевское шоссе, все замерли, увидев на небе сполохи такой силы, что глаза, чтобы не ослепнуть, закрылись сами собой.

- Спокойно, дети, - сказал президент и обнял Катю с Курбаном, как бы защищая их от грозного пожара небес. Так они простояли несколько минут, пока не случилось то, что, по идее, не должно было произойти. Снова прозвучали позывные его телефона и Светлов, вынув трубку, осипшим от волнения голос сказал:

- Светлов вас слушает... - он взглянул на небо и поразился: на нем сияли яркие звезды. - Я вас слушаю, - повторил президент и ощутил радостное предчувствие - вот-вот услышит голос супруги... Да, это была она...

- Я не спала всю ночь, где вас носит? - голос твердый и без слезливых ноток. - Весь мир стоит на ушах, а я тут одна! До Маши не дозвониться, связь все время прерывается... Где вы, Володечка? Как Катюша?

Но зазвонил другой телефон.

- Извини, Ириша, мне звонят по Первому... - "Первый" - правительственная связь. Беспокоил министр обороны Сергей Ивашов. В голосе - не наработанная, а природой вверенная ему доброжелательность и отсутствие каких бы то ни было отрицательных зарядов. Тем более, панических вкраплений.

- Вы уже в белокаменной? - спросил Ивашов и тут же перешел на доклад. - В связи с разбушевавшимся Солнцем пришлось повсеместно остановить работу атомных реакторов. Словом, все, что могло бы опасно нарушиться, приостановлено, чего, например, в США сделать не посчитали нужным и многое потеряли...

- А как вообще дела? - следуя мажорной тональности собеседника, спросил Светлов.

- Да, в общем, неплохо, жить можно, вот только не успел сходить на молебен. - И нарочито сердито: - Президент куда-то отлучился, а мне приходится тут расхлебывать! Ни за какие коврижки больше не буду баллотироваться!

- Будешь, как миленький...

- Хоть убей, хоть взводом командовать сошли, - не буду и все!

- Как миленький будешь, - повторил президент. - Родина прикажет и будешь рулить... Между прочим, мне тут по совместительству пришлось принять участие в одном интересном мероприятии, но об этом потом... А как там наша наука с ее прогнозами?

- Перед звонком к тебе, я разговаривал с академиком Чагиным. Он сейчас на Байкальском нейтринном телескопе. Говорит, наблюдается большое разночтение в показаниях наших и американских телескопов.

- И чьи же оптимистичнее?

- Как всегда, наши...

- А чем это объясняется?

- Понятия не имею, да и сам Чагин в замешательстве... Американцы в час прощания запустили в космос послание от гибнущей земной цивилизации...

- Ну, эти ребята всегда верны себе, даже перед концом света бьют в барабаны... Впрочем, это довольно своевременный момент напомнить о себе тем, кто засылает к нам свои НЛО.

- Кстати об НЛО... Космическая система оповещения в районе Кунцево засекла неопознанный летательный объект, но приняла его за магнитные помехи. Мировые агентства трещат о массовых полетах НЛО. Особенно много их засекли в районе Гренландии. Такое впечатление, что они собираются в одном месте, словно перед каким-то собранием... И еще новость: в Багдаде шииты с суннитами устроили братание...

- Ладно, Аллах с ними, ты лучше скажи, что тебе подсказывает твое чутье? Случится или пронесет?

- Живы будем, не помрем! Но при положительном исходе, издержки будут колоссальными, воистину, космического масштаба. Но ты не сказал самого главного... Как с Катей?

- А вот она рядом... с Курбаном... Сейчас направляемся в резиденцию будем гонять чаи и ждать - туда или сюда... Понимаешь? А что касается материальных издержек, так это мелкие брызги по сравнению с тем, что понаделало наше солнышко, будь оно вечно и благословенно.

- Понимаю, и по нашей чекистской традиции говорю: удачи вам!

- Приезжай, посидим, поокаем...

- Да нет, занят по горло. Утром должен прибыть начальник Генштаба Балуевский. Будем обсуждать проблемы нашей резидентуры в странах Западной Европы и на острове Мадагаскар. Говорят, там появился новый вид набедренной повязки...

- Ну, я рад, что у нашего министра обороны хорошее настроение... До встречи Сережа...

В шесть утра вся Москва была усеяна выгоревшими подсвечниками, бумажными салфетками, окурками, обертками от шоколадных плиток и, конечно, тысячами бутылок от водки, вина, пива. Москва в ту ночь пропустила через себя все человеческие надежды вместе с их пороками. Сотни человек спали прямо на земле, кто-то пристроился в скверах на лавочках, а один чудак, видимо, хорошо подвыпивший, дремал стоя, прислонившись к дереву. Прекрасная белая лошадь спокойно паслась в сквере. Щипала свежую, выросшую буквально за считанные часы траву. На газоне, свившись в тугой клубок, застыл откуда-то сбежавший огромный питон.

Светлов почувствовал какую-то неестественную пустоту, погруженную в космическую тишину. Он огляделся и увидел неожиданно посветлевшее с восточной стороны небо. Звезды уже не казались такими яркими и сочными, они по своему вековому обычаю побледнели, потеряли огранку, что предвещало скорый восход.

И действительно, когда они подошли к метро, вся восточная часть неба окрасилась розовым отсветом. И этот отсвет был спокоен, без сполохов. Он медленно заполнял утреннюю сферу небес. Президент ощутил небывалый прилив радости, какой не испытывал со дня рождения первого ребенка.

Но в этот важный для него миг, зазвонил телефон. Это снова был Сергей Ивашов. На этот раз голос его был суров и даже строго официален.

- Товарищ президент, мне сейчас доложили, что вы сейчас шастаете по Москве без охраны... и пешедралом... Где вы сейчас находитесь?

Светлов не хотел никакой опеки, но, тем не менее, должен был подчиниться. Он подал бы плохой пример, отказавшись от предложения прислать за ним вертолет.

- Подходим к метро на улице Фалеевской...

- Вот там и будьте, за вами прилетит МИ-8.

И действительно, буквально через пять минут с Кунцевского аэродрома, принадлежащего МЧС, поднялась "восьмушка". В машине кроме пилотов находилось двое спасателей, во главе с усатым богатырем, который, когда двери открылись, выбросил наружу трапик, и, соскочив на землю, представился - подполковник Андреев.

Пролетая над столицей, президент видел опустевшую Москву, притихшие улицы и площади, а вдали - полыхающий восход, в котором были все краски, кроме красок отчаянья и смерти.

В резиденцию они прилетели перед самым восходом. Первым его приветствовал скулящий от радости Рэй. Он сначала бросился к Светлову, облизал все лицо, затем, обнюхав Катю, волчком завертелся у ее ног, выказывая собачью преданность. Но когда очередь дошла до Курбана, собака вдруг ощерилась, шерсть на загривке вздыбилась и раздалось грозное рычание... Однако не успел Светлов произнести "фу!", как Рэй, обнюхав незнакомца, вильнул хвостом и смирно пошел между ним и застывшей от изумления Катей. "Значит, этот парень наш", - с облегчением подумал Светлов, но тут его отвлек другой образ.

С крыльца спускалась Ирина Александровна. Она не шла, а летела им навстречу, и Светлов сильно удивился, если бы увидел ее спокойной, без катившихся по щекам слез. Но что только от радости не бывает, говорят, даже, что от сильных эмоциональных перегрузок случаются летальные исходы. Женщина была бы плохой матерью, если бы сначала не кинулась к дочери, обцеловав все ее лицо... И только потом подошла к мужу и прижалась к нему, еще больше распуская свои чувства. Но и в этот трогательный, захвативший ее целиком момент, она сумела мгновенно рассмотреть незнакомого молодого человека, который ей показался очень юным и беззащитным. И, что совершенно неоспоримо, очень симпатичным.

Все направились в сторону крыльца и когда поднялись на него, Светлов ощутил холодящий щеки ветерок. Рэй, потеряв от радости всякую меру собачей невоспитанности, повизгивая, прыгал вокруг хозяина, мешая ему идти.

В 8.55 в резиденцию позвонил академик Чагин. Светлов, напрягся всем телом, сердце забилось, к ногам подкатила слабость. Он все еще боялся смертельного приговора, но... Ученый и сам волновался, хотя речь его была ясной и учтиво-сдержанной.

- Товарищ президент, - неслось из трубки, - хочу вас известить, что поток нейтрино, угрожавший земле, снизился до допустимых величин.

- И когда это произошло? - Светлов, затаив дыхание, ждал ответа.

- Тенденция... то есть резкое снижение потока было нами зафиксировано в 5 часов 3 минуты. Пик же самого интенсивного извержения пришелся на три часа ночи. Мы сверились с другими нейтринными телескопами, в том числе, с таким авторитетным источником, как Нейтринная обсерватория Сэдбери, и получили подтверждение, что процессы на Солнце вошли в свою кондицию. То есть беспрецедентная магнитная буря, наконец, улеглась.

- А с чем этот чудовищный нейтринный поток был связан? - спросил Светлов, сдерживая волнение.

В трубке повисла пауза, но она была недолгой.

- Честно признаться, не знаю. Это еще предстоит выяснить. Но по некоторым признакам, возможно, это была самоочищающаяся прихоть нашего светила. Институт ядерной физики сейчас занимается выяснением причин. Но это, разумеется, не телефонный разговор, и я не хотел бы пустыми рассуждениями отнимать у вас время.

- Спасибо, но, думаю, говоря о времени, вы так же, как и я, имеете в виду жизнь. Или я ошибаюсь?

- Да, речь действительно шла о выживании человеческой расы и всей солнечной системы.

- Тогда, может, есть смысл подождать, когда Солнце взойдет?

- А у нас, на Байкале оно уже взошло! Более того, информация, полученная нами из Барнаульской, Ташкентской и Крымской обсерваторий говорит о том, что состояние Солнца сейчас соответствует одиннадцатилетнему циклу. То есть пониженному уровню активности. И, кажется, климат начинает соответствовать времени года. По крайней мере, сейчас в Забайкалье стоит морозная погода. Минус пятнадцать градусов по Цельсию... Так что, Владимир Владимирович, кажется, мир уравновешивается...

- Ну и слава Богу! В субботу состоится заседание Совета безопасности и я попрошу вас на нем присутствовать. Думаю, у членов Совбеза будет к вам немало вопросов... Пригласим и других ученых, связанных с природными аномалиями...

- Буду непременно, если, конечно, установится лётная погода.

"Неужели люди вымолили себе пощаду? - спросил себя президент и не получил ответа. - Великая тайна, которая, возможно, так никогда и не будет раскрыта..."

Когда он поднимался наверх, чтобы переодеться, позвонил Дерюгин и своим несколько глуховатым голосом сказал:

- Не верится, но, кажется, пронесло... Мир перенес настоящий инфаркт и потребуется долгая реабилитация... - И вдруг Дерюгин резко сменил тему. - Владимир Владимирович, до меня дошли слухи, будто вы куда-то из столицы отлучались? Или это деза?

- Злопыхательство наших врагов... Ладно, потом сделаю явку с повинной... А что касается урона, то это мы переживем. После войны вся Европа лежала в руинах и за два года поднялась. А урок мы, люди, получили грандиозный: нельзя зазнаваться и думать, что человек и впрямь царь природы... К сожалению, а может, даже к счастью, есть кто-то такой, кто пока не доверят людям все рычаги управления и обоснованно опасается, что мы, человеки, самостоятельно не справляемся с управлением...

- Владимир Владимирович, помните, я вам говорил о дневнике некоего Позументова?

- Конечно, помню, если не ошибаюсь, речь шла о криптографии...

- Именно. Все оказалось гораздо проще, чем предполагали наши шифровальщики. В дневнике использованы смешанные символы древнего племени майя и индийских жрецов первой половины третьего века до нашей эры. Но это о форме. А вот содержание нас поразило... Оно коротенькое, и если вы не очень заняты, я могу его вам прочесть.

- Мне, как и любому человеку сейчас, нужны положительные эмоции. Чтобы не сойти с ума от свалившихся на голову заморочек. Так что читай, Николай, о чем поведал этот Позументов...

В трубке зазвучал монотонный голос директора ФСБ: "Того, кто придерживается законов Матери, того сама Мать будет также держать. Она исцелит все болезни его, и никогда он более не будет недомогать. Она даст ему долгую жизнь и защитит от болезни любой - от огня, от воды, от укуса ядовитых змей. Ибо Мать ваша дала вам рождение и она поддерживает жизнь в вас. Она дала вам ваше тело, и лишь она одна в силах исцелить вас. Счастлив тот, кто любит Мать и кто мирно прильнул к её груди. Ибо Мать ваша любит вас, даже когда вы отворачиваетесь от нее. И насколько же больше она будет любить вас, если вы вновь обратитесь к ней. Истинно говорю вам, чрезмерно велика её любовь, выше горных высот, глубже морских глубин. И тех, кто любит Мать, она никогда не оставляет. Как курица защищает своих цыплят, львица - своих львят, мать - своего новорожденного младенца, так и Мать Земли охраняет Сына Человеческого от любой опасности и от любого зла".

- Цитата из Библии? - спросил президент.

- Да, именно так, но дело не в этом... Самое странное... нет, пожалуй, фантастическое в том, что датируется этот текст... Не поверите, декабрем этого года...

- А когда он был написан?

- В 1934 году, во время первой сталинской чистки... За несколько дней до ареста Позументова и его жены Зои...

- А подделкой это не может быть?

- Мы провели экспертизу с применением самых современных методик. Сомнений нет, указанная в дневнике дата совпадает со временем написания самого текста.

Светлов долго молчал, и Дерюгин, видимо, понимая его состояние, тоже примолк.

- А зачем этот текст нужно было кодировать?

- Видимо, из-за развязанной в стране антирелигиозной истерии. Позументов тогда не мог выражать свои пророчества открытым текстом. В нашем архиве мы нашли протокол его допроса, где следователь настойчиво допытывался об этом дневнике. Возможно, кто-то проболтался из ближайшего окружения художника... Его пытали бессонницей и жаждой, и в конце концов вместе с женой расстреляли в Крестах.

- Значит, нас спасла Мать Земли? А этот Позументов, выходит, наш отечественный пророк? - Опять наступила пауза. - Ты знаешь... Все это очень смахивает на махровую мистику... Впрочем, то, что произошло с небесами, вообще не лезет ни в какие представления о реальности... Может, мы спим и все видим во сне? Как думаешь, Николай?

- Да, но... А вдруг пробуждение будет во сто крат ужаснее этих сновидений? Я предпочел бы предполагать, что мы живем в раю, о чем мы сами даже не догадываемся...

- А может, в чистилище? - в голосе президента прозвучали иронические нотки, и Дерюгин понял, что разговор надо заканчивать. Тем более, до субботнего заседания Совета безопасности осталось всего несколько часов.

И еще одним радостным моментом был приезд Маши, добиравшейся из Питера автостопом.

Итак, вся семья оказалась в сборе. Большой стол дымился чашками с кофе, а Ирина Александровна вместе с Катей делали челночные рейсы на кухню, принося оттуда миски с салатом и тарелочки с бутербродами. Фоменко, подсев к смущающемуся Курбану, что-то ему заливал о Лохнесском чудовище, которое якобы однажды видел собственными глазами... Курбан слушал, кивал головой, изредка бросая взгляд на свою однокурсницу. Катя тоже поглядывала в его сторону, и каждый из них читал во взглядах друг друга очень простую, вечную и очень захватывающую новеллу о первой любви.

На следующий день по телевидению без конца повторялись репортажи о всеобщем молебне. Особенно впечатляющие кадры были засняты на Поклонной горе в Москве, в Санкт-Петербурге, Суздале... И светлое, хотя и очень утомленное лицо патриарха Тихона II, дававшего интервью Николаю Сванидзе.

- Господь не оставил нас в беде, отогнал погибель... - говорил глава православной церкви России. - Солнце снова будет нести людям и всей планете благодать... Ради этого мы взывали к Всевышнему и он нас, чад своих неразумных, услышал... И заслонил своей десницей, оберег всех, прощая грехи наши, - Патриарх осенил себя крестным знамением и вдруг начал, как-то неестественно, клониться в сторону... Его подхватили находящиеся рядом священники и повели к лимузину...

Позже, в следующей программе новостей, диктор сообщил о болезни патриарха - сказалась нечеловеческая духовная перегрузка, и сердце, не выдержав ее, надорвалось... Оно приняло на себя все тяготы мира, который продолжал оживать и обретать прежний, ни в чем и ничем не изменившийся облик.

...Нуарб с Марией тоже приехали в центр города, чтобы, наконец, сходить в ЗАГС и подать заявление о регистрации. Когда выходили, один из игравших в футбол мальчишек промахнулся и мячом угодил жениху в глаз. Тот долго не мог разморгаться, и Мария посочувствовала:

- Ничего, до свадьбы заживет... Между прочим, у тебя нет подходящего костюма, вот прямо сейчас давай зайдем в ГУМ и купим тебе смокинг...

- Коричневый?

- Почему коричневый? Черный! Будешь у меня, как английский лорд... И бабочку с белой манишкой, а на манжеты - янтарные запонки.

- И лакированные туфли... В таком виде в гроб, а не на свадьбу...

- Темный ты и несовременный, - Мария подошла к кусту и взяла в ладони роскошную махровую гроздь расцветшей сирени. На клумбах огоньками горели распустившиеся головки тюльпанов, в некоторых местах синели звездочки ночных фиалок. Удивительное дело - красота!

Вечером, попивая сливовую настойку, Нуарб читал вечерний выпуск газеты "Нюансы". И когда дошел до событий прошедшей ночи, в глазах у него будто замелькали мошки, что свидетельствовало, о резком повышении кровяного давления, вызванного сенсационной публикацией. Он даже вскочил со стула и, подойдя к сидевшей у телевизора Марии, воскликнул:

- Ты только послушай, что тут написано! - И он стал читать. - Прошедшей ночью, в три часа, по приговору суда был повешен диктатор Ирака... Слышишь - в три ночи? А теперь дальше... По информации, поступившей из РАН... то есть академии наук... именно на три часа приходится пик разогревания Солнца, когда по всем теоретическим прикидкам, оно должно было взорваться. И произошло бы это из-за огромной разницы температур, которые были в самом ядре и в солнечной короне. - Нуарб, оторвавшись от газеты, прокомментировал прочитанное. - Я это понимаю так, что повешенный Саддам вовсе не преступник, а лишь жертва, иначе, зачем Солнцу так было реагировать на его смерть? Это ведь не что иное, как кара за то, что невинного умертвили... Теперь еще одно совпадение... Ты только, Мария, послушай: "Резкий спад потока частиц высоких энергий с уменьшительным именем "нейтрино" произошел в 5 часов 3 минуты..." И знаешь, с чем это связывают? Именно в это время был закончен молебен, произнесены последние слова молитвы о спасении... Какое странное совпадение. Я не могу в это поверить...

- Ну, конечно, в то, что Солнце могло взорваться, ты веришь, а вот в то, что произошло... во сколько ты сказал?

- В 5 часов 3 минуты... Это уму непостижимо! Таких совпадений просто так не бывает... - Но вдаваться в подробности поразившего его совпадения Нуарб не стал.

- Ты лучше поставь на плиту кастрюлю со щами и поешь, как человек! А то сутками где-то болтаешься, стал тощим, словно гончая собака.

Но Нуарбу было не до щей. Мысленно он снова оказался в галерее на Крымском мосту... "Интересно, - подумал он, - напишут когда-нибудь о внезапно появившейся в музее новой картине, о которой никто никогда не слыхал? И почему именно сельский пейзаж, а не что-нибудь другое? Постой-постой, а в правом углу картины, что было? Я еще подумал, что это половина лунного диска... Но ведь был восход солнца и луны не должно быть... Чертовщина какая-то!"

Но в это время его окликнула Мария:

- Смотри, что делается... Подойди сюда, взгляни на этот ужас...

Нуарб поднялся и подошел к креслу, где сидела Мария. Устроился с ней рядом на подлокотнике. И, взглянув на экран, увидел лежащие на земле разорванные человеческие тела, горящие машины и крупным планом многоэтажный разрушенный дом, в котором не хватало несколько подъездов... Внизу экрана застыла фраза "Без комментариев"...

- Четыре смертника в торговом центре Багдада взорвали начиненные взрывчаткой машины... Какой ужас...

- Какой там ужас, нормальный ход вещей. Но однажды человечество дождется, что петух его клюнет еще раз, но это будет последнее предупреждение... Сволочи! - Нуарб отошел от телевизора и, взяв из буфета бутылку "Столичной", приложился к ее горлышку и пил, пока в бутылке не осталось ни капли. - Сволочи, придурки, - произнес он и снова взял в руки газету. - Двуногие твари, так ничему и не научились...

- Что ты там бормочешь? - незлобиво спросила Мария. - Молился бы Богу, что все обошлось, конец света не наступил, и ты по-прежнему можешь вот так свободно сидеть за столом, потягивая свое пойло... Какие все же люди неблагодарные... Просто диву даешься, когда смотришь на таких, как ты...

Однако Нуарб на слова своей будущей законной жены отреагировал в необычной для него манере. Бросив "но коммент", он направился в кладовку и, взяв ящик с инструментом, вышел на крыльцо. Ему потребовалось ровно полторы минуты, чтобы с помощью напильника и клещей снять с ноги ненавистный браслет. Он долго его рассматривал, затем сильно размахнувшись, забросил "Эхо" в недавно наметанный сугроб, из которого торчали зеленые кустики крапивы.

Солнце уже опустилось к кромке лесополосы, через три-четыре минуты оно полностью скроется, представ перед другой половиной земного шара в своем обычном, непередаваемо прекрасном обличье.

Устроившись в кресле, он долго любовался цветными переливами в окошке калейдоскопа, пока Мария не позвала его спать.

Сон был крепкий с одним лишь сновидением: будто полковник Мазуров в смокинге кофейного цвета вышел из приземлившейся в саду летающей тарелки, и его руку оттягивал элегантный кейс...

...Утро явилось румяным, как пасхальное яичко, с легким морозцем, который оставил на стеклах окон свои неповторимые по красоте фрески. Сквозь них пробивались радужные блики восходящего солнца. Мария ушла на работу. Нуарб, по заведенной еще в лагере привычке, раздевшись по пояс, выбежал во двор, чтобы ожечь себя за ночь выпавшим снежком, на котором распластались угловатые синие тени. По скату крыши, кося глазом важно вышагивала ворона. Мир был прекрасен и не предвещал ничего тревожного.

Но когда, закончив процедуру, Нуарб возвращался в дом, его настигло видение, пожалуй, не уступающее по силе воздействия восьмому чуду света. Он истуканом замер на ступеньках крыльца, не в силах переобороть охватившее его мистическое чувство - не то изумления, не то неподвластного воле страха. На схваченном инеем ящике, в котором Мария весной держала рассаду, стоял ТОТ САМЫЙ КОРИЧНЕВЫЙ КЕЙС. В его глянце мельтешились солнечные зайчики. И откуда-то с просветленных небес прозвучал тихий, почти шепот, голос: "Человек - побочный продукт любви"...

Нуарб застыл на холодном крыльце, полагая, что будет продолжение, и кто-то ему что-то объяснит. Но ничего не последовало, и он, мелко дрожа от нервного озноба, подхватив за ручку чемоданчик, вбежал в теплый уютный дом.

Положив кейс на стол, и, предвкушая нечто невыразимо приятное, отщелкнул замки и приоткрыл крышку... И в этот момент произошло то, что и должно было произойти. На какую-то долю секунды перед его взором вспыхнул невероятной яркости свет, который был длиннее вечности и который обратился в еще более мимолетное осознание неотвратимости происходящего.

Опознания не потребовалось, ибо от человеческого существа почти ничего не осталось, если не считать лоскутка кожи с плечевого бицепса, лобовой части головы и почти целой правой кисти руки. Девяносто девять и девять десятых процента его плоти аннигилировалось, превратившись в горячий дымок, который синей спиралью поднялся под вздыбившийся от взрыва потолок и подхваченный сквозняком вылетел на волю. И лишь калейдоскоп, каким-то чудом сохранившийся, оставался безмолвным свидетелем ухода, храня внутри своего разноцветного мирка, воспоминания о былом человеческом прикосновении...Его вместе с останками положили в гроб, который символически похоронили на Новом Кунцевском кладбище, между могилами великого клоуна и великого барда... Весной Мария поставила на его могилу небольшой гранитный памятник, на котором под датами жизни и смерти была выгравирована странная фраза: "После смерти нет ничего".

О, несбывшаяся надежда человеческая!


г. Юрмала, Латвия.